«Болею я, болеешь ты…» – печальные звуки музыки тяжким бременем придавили спины настрадавшихся сербов, которым никогда не удавалось сполна насладиться страданиями. Норвежцы были убеждены, что это какая-то духовная песня, и слушали ее с большим почтением. А вот украинки понимали, о чем идет речь.
Но только Чомбе не мог снести страдальческую идиллию. Он вскочил, повалив при этом стул:
– Мать вашу цыганскую! Да я вас всех поубиваю! – Чомбе заорал так громко, что у директора оркестра из рук выпал смычок. Музыка задрожала, как воздушный шар, который надувают дети, а потом выпускают в свободный полет и ждут, когда он, ударяясь о стены комнаты и окна, наконец, лопнет.
Аца Селтерс внимательно наблюдал за происходящим за столиком Чомбе. Он знал, что пьяный дикарь больше не вооружен. Пробил час свершить великое деяние. Вставая со своего места, Аца прошептал Циле-болгарину: «Снимай всё…»
К счастью, они прихватили с собой фотоаппарат. Чтобы в нужный момент сфотографироваться с норвежцами – для документации.
Лавируя между столиками, Аца решительно направился к Чомбе. Остановился он от него, впрочем, на надежном расстоянии, возле столика одной пожилой супружеской четы.
– Сколько можно?! Разве нам так необходимо демонстрировать перед иностранцами расовую нетерпимость? Чего же нам тогда ожидать от международного сообщества?
Увидев, что его первые слова присутствующие встречают одобрительно, Аца продолжил:
– Какой образ мы создаем себе в глазах международной общественности? Скажите мне, господин?
Чомбе ошарашенно поглядел на обратившегося к нему незнакомца:
– Никакой я тебе не господин…
– Так оно и есть, чтоб вы знали. – Аце эти слова показались очень остроумными, и он огляделся посмотреть, какое произвел впечатление на окружающих.
– Тогда что ты тут выступаешь? – Чомбе медленно раскачивался с пяток на пальцы и обратно. – У тебя что – задница заболит от того, что я поубиваю цыган? А?
Аца был готов к такому вызову:
– Мы не можем разговаривать в таком тоне.
– Да ладно тебе… Ты сам-то кто такой? Часом, не ганцы? Что-то ты больно чернявый… А?
– Я не цыган. Я – рома, – торжественно изрек Аца и повернулся к Циле-болгарину и перепуганным норвежцам. Сверкнула вспышка. Аца с готовностью сменил позицию – подошел к уставшим и перепуганным цыганам и встал перед ними в позе защитника. Затем бросил еще взгляд Циле – и вспышка снова сверкнула.
– Да никакой ты не… рома. Ты – самый обычный педераст. – Чомбе не мог остановиться.
Аца тотчас же углядел новую возможность выделиться:
– А что вы имеете против, если я и… гей?
– Гей? – Чомбе знал это слово из американских фильмов, но не мог поверить, что слышит его в Сербии, да еще в своем любимом баре. – Гей? У тебя есть тетка в Швейцарии?
– Нет, – с готовностью ответил Аца.
– А богатый дядька в Америке?
– Нет, – Аца важно поглядывал на норвежцев. Он решил спокойно сносить все выпады Чомбе, убежденный, что впоследствии это, так или иначе, окупится.
– А у тебя есть… есть ли… у тебя есть брат в Англии?
– Нет, – парировал с превосходством Аца.
– Э, ну тогда никакой ты не гей! А обычный педераст!
Несколько человек за соседними столиками, до этого момента напряженно наблюдавшие за происходящим, прыснули со смеху. По реакции публики Аца заключил, что оказался в щекотливом положении.
– Я ни тот и ни другой, как вы выражаетесь. Я всего-навсего – обычный рома.
Милашин схватил Чомбе за руку и силком попытался заставить его сесть:
– Сядь, приятель, оставь дурака в покое.
Чомбе выдернул руку:
– Значит, и ты – ганцы?.. А знаешь ли ты какую-нибудь победную сербскую песню?
Аца натужно засмеялся и снова попытался перехватить взгляды присутствующих. Его немного беспокоило то, что он нигде не видел хозяина бара. Ему приходилось рассчитывать только на свое красноречие:
– Как говорит ваш известный писатель: «Сербы в войне побеждают, а в мире, когда слагаются песни, проигрывают. Потому и не пишут победных песен…
Чомбе не знал, о каком писателе идет речь и какие-такие песни он пишет, но что-то в том, что говорил цыган, представлявшийся рома, показалось ему разумным. Внезапно и сам цыган показался ему знакомым. Только Чомбе никак не мог вспомнить, откуда он его знает.
Чомбе заторможенно двинулся через весь бар к Селтерсу. Тот отступил еще немного назад и бросил короткий панический взгляд на Циле-болгарина. Вспышка сверкнула.
– Стой, приятель, я ничего тебе не сделаю.
Аца попытался оценить, насколько стоит доверять пьяному дебоширу-задире.
– Стой, тебе говорю… откуда я тебя знаю?
– Вы тоже мне кажетесь знакомым… – промямлил обеспокоенно Аца, наблюдая, как Чомбе медленно, но упорно приближается к нему.
– Ты знаешь, кто я такой?
Аца отрицательно мотнул головой. Чомбе остановился так близко, что уже можно было ощутить исходившие от него винные пары. Аца услышал, как за его спиной о чем-то тихо перешептывались цыгане. На цыганском языке, из которого Аца, наш рома, не понимал ни единого слова.
– Должно быть, ты видел меня в газете. Я – пророк Зоран. Для друзей – Чомбе.
