Интерес Ацы подогрелся до предела. Однажды, еще в начале своей новой жизни в качестве активиста негосударственной организации, он объезжал цыганские поселения и наткнулся на что-то очень ценное. И случилось это практически в его округе, в Верхних бараках. Пока он заполнял анкету о культурных потребностях, дискриминации и всяком таком на одну старую цыганку, одетую в мужской костюм, да еще и в берете, он заприметил у нее на столе под сине-белой фарфоровой китайской кофейной чашечкой необычный лист бумаги. Совершенно желтый и жесткий, густо исписанный толстыми старинными словесами.
Стараясь не выказать старухе свою заинтересованность, Аца попросил у нее разрешения посмотреть, что было написано на той бумаге. Он сразу же понял, что держит в руке не бумагу, а пергамент, с обеих сторон исписанный гусиным пером. И хотя Аца не был настоящим цыганом, сердце у него забилось, как цыганский бубен. Когда-то черные буквы поблекли от старости, а поры прекрасно выделанной кожи потемнели, забитые вековой пылью. Несколько больших кофейных кругов, оставшихся после гадания старой цыганки, переворачивавшей чашки прямо на пергамент, конечно, повредили бесценный исторический документ, но дело было поправимо.
Аца с симпатией рассмеялся и попросил цыганку дать ему старую бумагу, сославшись на то, что он любит собирать и читать разные каракули – конечно, если ей она не нужна. А чтобы было куда переворачивать кофейные чашки, Аца предложил оставить цыганке несколько анкет. Да что там несколько – целую стопку, если она пожелает.
Хитрая старуха только закашлялась, отмахиваясь рукой от дыма «Ротманса» с золотым колечком над фильтром. Она сразу сообразила, что бумага для Ацы имела бо́льшую ценность, чем он хотел показать.
А потом старуха предложила ему погадать на кофейной гуще, конечно же, со скидкой – ведь он был таким симпатичным.
Запись, насколько Аца смог разобраться, лишь пробежав текст глазами и исследовав пергамент, была сделана в Средние века. Это было описание какой-то битвы и большой катастрофы. Вероятно, это была самая древняя из сохранившихся записей на сербском языке, который был, на удивление, читаем, несмотря на некоторые лишние знаки, которые позднее выбросил из сербского алфавита Вук Караджич – его знаменитый однофамилец (а Аце нравилось думать, что и предок).
С тех пор как Аца стал активно сотрудничать с рядом негосударственных организаций, он избегал употреблять свою фамилию. Не только потому, что она никак не походила на цыганскую, но и потому, что такую же фамилию носил и герой войны в Боснии, Радован Караджич. О Вуке Караджиче иностранцы не слышали. И вполне понятно, что Аца не хотел, чтобы они его связывали с однофамильцем, подозреваемым в военных преступлениях. Ведь Аца был, прежде всего, практичным человеком. Фамилия Селтерс звучала лучше, да и иностранцам ее было легче произносить.
Поскольку совершить торговую сделку со старухой у него не получилось, Аца попытался расспросить обитателей соседних бараков – не видели ли они похожие бумаги. Но попытка его тоже не увенчалась успехом. Из старых вещей ему предлагали регистры в твердых обложках из местной общины, которым было лет пятьдесят, листовки к концерту Джорджа Марьяновича и старые объявления о дератизации… И ничего более серьезного.
В Верхних бараках старая бумага быстро уходила в скупку, а то немногое, что оставалось, пускалось на топку. И никому на глаза не попадались жесткие и желтые листы, которые искал лжецыган.
Аца пробовал и в последующие дни заставить старуху передумать, но она только кашляла, отмахивалась от дыма и мотала головой. А потом и вовсе куда-то исчезла. И никто не знал – куда. Аца уже составил план, как и у кого он превратит ценный документ в деньги, и, конечно же, он был сильно разочарован исчезновением цыганки. А затем его внимание отвлекли новые акции негосударственных организаций, в которых он был задействован, – в особенности те, что касались борьбы с гомофобией в Сербии. И в скором времени он практически забыл о богатстве, которое ему так ненадолго улыбнулось в цыганском бараке.
– А у него еще что-нибудь осталось?
– Что? – Чомбе раскачивался из стороны в сторону, надувая губы.
– Ну, остались ли у того попа еще старые книги, наподобие тех, что ты… конфисковал?
Чомбе нахмурился, пытаясь сосредоточиться.
– Знаешь… Я об этом не думал… Понятия не имею…
Аца важно кивнул головой. Чомбе приподнял брови:
– А у тебя котелок-то варит. Мне это на ум не приходило, – схватился он за голову. – Я, брат, был самым большим пророком, а теперь вот не знаю даже того, что случится, если я толкну этот бокал.
Он столкнул бокал со стола; тот упал на пол и разбился. Какое-то время Чомбе озабоченно рассматривал стеклышки под ногами, а потом решил продолжить эксперимент. И столкнул еще один бокал. Он тоже разбился. Под общие крики Чомбе очистил от бокалов весь стол.
– Как я могу знать про будущее, если у меня украли прошлое! Мать их воровскую! – проорал Чомбе в полный голос, стоя у стола.
