В сердце Ацы пробудилась надежда, что ценный старухин пергамент найдет свою братию. Для начала он приложил все свое красноречие, чтобы успокоить Чомбе. Пока официанты убирали осколки из-под стола, он подробно расспросил своего старого-нового знакомого, как зовут попа и в каком доме он живет. Чомбе на все вопросы дал исчерпывающие ответы, а потом снова расплакался и начал умолять Ацу привести к столу его сородичей, то есть музыкантов, чтобы они, наконец, все дружно спели победную сербскую песню. Можно старую, можно новую, но только чтоб была победной. Впрочем, можно и на месте что-нибудь скомпоновать.
Аце приспичило в туалет.
Растроганно наблюдая за ним, Чомбе потянул к себе Милашина, который схватился за ляжку одной из украинок как за булку свежего хлеба, и доверительно шепнул ему с полным уважением к своему новому приятелю: «Опасный ганцы. Отпетый негодяй».
Милашин уже слегка поводил глазами, но с готовностью подтвердил: такого дерьма он давненько не видел. Желая как можно скорее вернуться к украинской ляжке, он пролил бокал с вином и сильно тому удивился. Чомбе поджал губы и тщательно затер скатерть салфеткой.
Хотя его мозг без особого сопротивления плавал в алкоголе, Чомбе начал копаться в памяти: сохранилось ли в ней пророчество о событиях под Ражанем в конце августа и где именно. А еще он дал себе зарок вновь усилить присмотр за попом.
С большой помпой из кухни выехала тележка с чавапами для фламбирования. Норвежцам, Аце и Циле-болгарину официанты подали то, что они заказали за своим старым столиком – в основном классические блюда а-ля «смешанное мясо». Официант улыбался вместе со своей родинкой. Он торжественно полил чавапы «Рубиновым» виньяком[50], затем достал зажигалку «Зиппо» и поджег испарения. Вспыхнуло неожиданно сильное пламя, опалившее одной из украинок кончики ровно подстриженных русых волос. Из солидарности несколько женщин, еще остававшихся в баре, цыкнули в голос. Чомбе с готовностью схватил бутылку минеральной воды, взболтал ее и употребил как противопожарный аппарат. Тем временем один норвежец набросил на волосы украинки салфетку. Огонь был локализован, но ее прическа загублена. Из-за размазанной косметики девушка приобрела реалистически грустный вид.
А Чомбе после успешных действий по тушению огня в своем настоятельном требовании победной песни снова взял преувеличенно приказной тон. В конечном итоге Милашин вынужден был встать и вернуть за стол музыкантов. Победную песню они, правда, так и не нашли, но за столом лилось столько вина и слез, что в какой-то момент расплакались не только Аца и Циле-болгарин, но и норвежцы. Началось всеобщее братание и целование.
Кроме цыган только украинки справлялись с наплывом эмоций. Некоторое время им особое внимание уделял Аца, всецело экзальтированный видением, в котором он – в точности как его однофамилец и большой идеал Вук Караджич – передавал сундуки со старыми книгами чужестранцам, а те отсчитывали ему дукаты. Посещая семинары по гомофобии, Аца начал даже подумывать о том, чтобы провести – для пущей убедительности – какой-нибудь беззлобный эксперимент, который бы позволил ему лучше охватить все важные интересные группы. Например, начать выходить на улицы с каким-нибудь удостоверенным городским педерастом или, зажмурившись, совершить что-либо еще более радикальное. И все-таки в тот момент, когда ему начали улыбаться настоящее богатство и могущество, он инстинктивно пожелал увидеть свой успех в зеркале восхищенных женских глаз. Он настолько навалился на ту пригорелую украинку, что его пришлось в буквальном смысле слова стаскивать с нее. Из-за людей. А потом компания совершенно забыла о красотках. И где-то около трех утра, когда Чомбе, Аца, Милашин и норвежцы начали плясать коло, украинки украдкой покинули ее. По недомыслию Чомбе они получили деньги вперед за трехдневное «дружеское общение». Впрочем, может, так и надо было – во всяком случае, часть денег должна была пойти на новую прическу и укладку волос.
Первым выпал из коло Милашин. Он рухнул на стул, схватил мобильник, разбудил и уволил по очереди всех сотрудников своей фирмы. Страдальцы не столько испугались, сколько оказались напрочь выбиты из колеи побудкой посреди ночи. Все они уже знали, что Милашин, когда напьется, бывает непредсказуем, и никто из них не сомневался, что на следующий день он, протрезвев, примет их всех обратно на работу.
А потные Чомбе и Аца с остальными гостями из бара продолжали осваивать сербскую йогу, коло-моравац. С руками на плечах, один подле другого, они смеялись и одновременно плакали. Чомбе – из-за того, что остался без истории, но обрел приятеля для будущего, а Аца – из-за того, что начал предугадывать свое великое будущее, но при этом отдавал себе полный отчет в том, что для этого нужно завоевать наследие прошлого.
