Неизвестно, кто первый начал доставать деньги, но бар вдруг в мгновение ока наполнился купюрами. Как будто взорвалось хранилище Национального банка. Банкноты немецких марок и динар приклеивались к потным лицам, красовались между струнами контрабаса, служили салфетками для бокалов, а некоторые весельчаки отнесли их на подошвах даже в барный туалет. Выпито было столько, сколько не выпивается и на большой свадьбе. Один парень, которого раньше никто не замечал, отличился тем, что под повторяющийся туш опустошил до дна семь бутылок пива подряд и ни разу даже не икнул.
В какой-то момент Чомбе решил покончить жизнь самоубийством, но ему помешал его новый приятель Аца. И опять они обнимались и целовались.
Норвежцы были одушевлены тем, что поучаствовали в занимательных и явно очень древних балканских религиозных обрядах, а Циле-болгарин отснял целых три пленки. На рассвете при расставании плакали все поголовно.
Если Вера на Црном Врхе всецело увлеклась чтением и изучением путевых заметок и записей Дорогого Дьявола, то Мики уже больше не имел желания их видеть. Священник все больше времени проводил на склоне у Моравы, всматриваясь в дорогу, бегущую вдалеке.
Он сидел, наслаждаясь теплом и ароматом луговых трав и цветов. Слушал жужжание и стрекот насекомых и воображал себя гайдуком из леса, наблюдающим за дорогами, по которым движутся турки и торговцы. И американцы. Раз уж из него не выходит настоящего, правильного священника, то он мог бы стать юнаком, – размышлял Мики. Чтобы оставить по себе детям хотя бы легенду об отце – герое и борце за свободу. В любом случае, бомбардировки закончились, и страх перед вялотекущей повседневностью снова начал разъедать хрупкий покой, обретенный Мики после встречи с женой и детьми. Ему не хотелось возвращаться в город.
Там, на склоне Црного Врха, священник нашел себе одно занимательное духовное упражнение. Он мог долго смотреть одновременно на два предмета, частично заслоняющих друг друга – на траву и камень, на два дерева, на крону дерева и облако. Мики старался при этом не двигаться, а воспринимать оба предмета в целостности. И у него это неплохо получалось.
«Наверное, такое возможно и с временем, – думалось Мики время от времени. – Чтобы человек видел одновременно два события, которые накладываются друг на друга. Или, может, сменяют друг друга. Но это, похоже, сложнее…»
Он мог следить взглядом за шмелем, что сел на ромашку, погнул ее и взмыл ввысь, вынудив цветок искать, колыхаясь, свое изначальное положение. А напрягшись, он умудрялся фиксировать зрением одновременно и подлетающего шмеля, и ромашку, уже колыхавшуюся после отлета шмеля. В таком ракурсе выходило так, будто шмель, подчиняясь безошибочной интуиции, летел прямо к точке, в которой должна была найтись колыхавшаяся ромашка в тот самый момент, когда к ней подлетит шмель.
«Кто видит сквозь время, тот не ошибается», – эта мысль все четче выкристаллизовывалась в мозгу Мики.
А устав от своих упражнений, священник снова устремлял взгляд на дорогу вдали и пытался там разглядеть автора путевых заметок и его возлюбленную. И тогда он ощущал большую любовь.
– Папа, а что там внизу? – спросил его как-то Божа. Ему надоедало сидеть рядом с отцом и смотреть на долину, в которой не наблюдалось ничего интересного. Да и горы за обширной равниной мальчик воспринимал как фон на открытке, которую человек посмотрел и, прочитав: «Нам хорошо. Каждый день купаемся и загораем», отбросил в сторону, да и позабыл о ней. Он никак не мог понять, с чего это человеку часами разглядывать открытку.
У детей вообще иное восприятие пейзажа, чем у взрослых, и это приводит ко многим недоразумениям. Выезжая на природу, взрослые имеют обычай останавливаться на каком-нибудь возвышении, выходить из машины, потягиваться и вздыхать от умиления перед красотой вида, открывающегося их глазам. Детям же, которым не терпится добраться до пляжа, бассейна или хотя бы мороженого и кока-колы, все это кажется пустой тратой времени. Обычно они даже не вылезают из машины, а, потные и помятые, только верещат, развалившись на заднем сиденье: «Когда мы поедем! Ну, давайте же быстрей. Что мы тут встали?»
Божа, хоть и был сметливым и мечтательным ребенком, немногим в том отличался от своих сверстников. Он искренне считал: раз уж в доме дедушки и бабушки на Црном Врхе нет компьютера, то вместо того, чтобы пялиться на огромную открытку, было бы намного умнее сыграть до обеда в футбол или поразмяться в бадминтон на поляне.
– Чего только нет… Погляди, сынок, как красива наша Сербия!
