Хотя мы не хотим бежать от искушения, за недостатком ясного знака нами продолжают владеть туманные желания и предрассудки. Здесь вроде бы все хорошо, но нам не по душе жизнь в котловине, без вида на бескрайние долины. И тут все хорошо, но раз это монастырский посад, я должен буду годы провести на строительстве далекой Манасии деспота[51], а моя молодая жена будет ждать меня дома. На красивом склоне в Рибнике, у водяной мельницы, которая ненасытно жует воду, потому что ей постоянно приходится что-то молоть, крестьяне слишком притворные, а Шловеловцы на равнине кишат клопами, и люди там какие-то туповатые – с ними не получается поговорить по-человечески. Мала наша любовь!
С другой стороны, и люди, и клопы, и собаки, и большие свиньи, набежавшие на нас в Шловеловцах, словно бы напоминают нам постоянно, что мы не «свои», мы – люди из города. В Рибнике деревенский старейшина с огромным недоверием снова и снова допытывался у нас, откуда мы пришли, и не мог надивиться тому, что мы – из города, а денег у нас нет. Он попросил нас показать ему книгу деспота с печатью, которой, конечно же, у нас не было, а потом просто замолчал. Наверное, решил, что мы – большие обманщики, которые его селу совершенно не нужны.
Ходьба пешком утомила тело, пост и то, что мы некоторое время жили, как брат и сестра, принесли легкость, а короткая беспрестанная молитва Господу в унисон с ритмом наших шагов наполнила мое сердце любовью. По крайней мере, я так думаю. Я начал видеть чудесные вещи.
Между посадом с церковью Святой Петки и монастырем Святого Иоанна Крестителя, называемого крестьянами Головосеком, как будто он, не приведи Господи, сам отсек себе голову, которую держит на фреске над главным входом в монастырскую церковь, нам повстречался сельский сумасшедший. А может, сельский шутник. Объяснив нам, как добраться до Петруса[52], он важно и с виду очень доверительно достал из своей котомки запачканный в земле корень и дал его мне, прошептав, что это – расковник[53]. Я взял корень в руку и тотчас же увидел, что с нами произойдет, когда – все в поту – мы поднимемся к крепости Петруса, построенной на высоком утесе, омываемом Црницей. Косматые, бородатые стражники, рыгая и скалясь, объяснят мне, что только дети еще верят в чудодейственную силу расковника открывать любые замки и помогать обнаруживать клады. И я брошу корень. Но все-таки я взял его у юродивого с благодарностью.
Идя берегом Црницы к Петрусу, мы наблюдали монахов и крестьян за работой. На другом берегу реки, около монастыря святого Иоанна, один крестьянин в порванной рубашке обтесывал колья, двое стоговали сено, а один монах или послушник им помогал. Хотя река в том месте не слишком широкая, они нас не заметили, а потом вдруг и мы их перестали видеть. Противоположный берег Црницы неожиданно опустел. Там больше не было ни людей, ни монастырей – одни только кусты да трава у подножия лесистого склона. Я подумал, что это от усталости, но и близ Петруса случилось нечто похожее.
В один момент я увидел ужасную судьбу стражников, посмеявшихся надо мной. Окровавленный размозженный череп самого младшего из них, перерезанное горло великана с жирными волосами и родинкой под левым глазом. Толстощекий блондин, смеясь, размахивал одной рукой. От другой осталась только культя у плеча. Я бросил расковник. Я вдруг подумал, что, взяв его, зарядился какой-то магической силой – способностью отмыкать замки времени. Поддавшись на глупость, призвал языческих демонов. Хотя я был слишком уставшим и запыхавшимся, чтобы злиться на грубые шутки и окрики, обращенные ко мне и моей жене, я на мгновение подумал, что это – обманное бесовское отмщение за мою верность суетности. И возопил к Господу, моля освободить меня от ужасных видений. Стражники исчезли, а мощные башни и стены Петруса обратились в груды камней, и на открывшемся плоскогорье мне померещилась большая расщепленная каменная скала, основа необычной постройки из стекла и металла.
Я развернулся и ускорил шаг. Не понимая, что происходит, жена побежала за мной. А вслед нам звучал смех, разносившийся эхом по ущелью Црницы.
Когда мы после быстрого подъема по хребту горы Петрус ощутили приличную усталость, мне вдруг снова неожиданно открылся вид на божественную красоту, новые долины и новые холмы в долине. И лишь тогда я снова ощутил покой.
Не знаю, почему, но только я рассказывал жене о том, что видел. Возможно, я подумал, что схожу с ума. И испугался. Жена вообще не говорит много и редко спрашивает меня о чем-либо. Она лишь поглядывает на меня обеспокоенно, как будто точно знает, что происходит. Иногда мне кажется, что она мудрее меня. Жена… Естественно.
