Гостеприимство у здешних сербов не только в крови, но и подкреплено законом. Любой ущерб, причиненный путешественнику за время его пребывания в границах села, оплачивает все село. Поэтому сербы здесь всегда вас охотно примут и угостят. И все-таки, учитывая, что мы были без денег, в Шловеновцах нам было немного неприятно набрасываться на еду у бедных хозяев с двумя ободранными детьми. Хотя они нас настойчиво угощали, мы тронулись в путь рано утром, без постного завтрака. Взяв с собой в дорогу только кашу, оставшуюся с вечера.
Необыкновенно кроткие люди. Наблюдая их вечерние ритуалы, я размышлял о том, насколько мы не умеем ценить те маленькие, тихие дары, на которых и держится этот Божий мир. Я сознавал, что хозяева понимают, что мы не венчаны. Но, размышляя о том, как их спасти от соблазна и объяснить, что идем мы из монастыря и живем сейчас как брат и сестра, я увидел, что хозяин мучается из-за близости, которую он допустил несколько месяцев назад с крупной, дебелой вдовой.
На опушке леса вместо того, чтобы наколоть дров для обогрева, он подогрел и свою, и ее страсть, и сейчас жутко боялся, как бы вдова – зловредная и злоязычная – не проговорилась об этом где-нибудь и слухи об их прегрешении не дошли до его жены. А жена… не следует все говорить, и не каждое помышление от Бога.
Что происходит со мной? Откуда эти видения? В народе говорят: сон – обман, истина есть Бог. И я опять усиленно молюсь, но видения не исчезают, а только углубляются.
Судьба детей меня потрясла. Турки сровняют село с землей и убьют все живое, что не успеет убежать. От села не останется даже названия. Где-то глубоко во мне отдается лишь испуганный шепот: Муса, Муса…
Сегодня утром я едва нашел в себе силы поздороваться с хозяевами. И все отводил взгляд в сторону – на разломанные квашни у частокола. Я боялся увидеть на их лицах еще что-нибудь.
В дороге мы не останавливались и ничего не ели. И сейчас голодны, особенно я. Как все переменилось… Когда ты открываешь для себя красоту подвижничества, голод перестает быть му́кой, от которой хочется избавиться, и становится ценным начальным средством духовного очищения. Но опять же, начинающему злоупотреблять не стоит… Может быть, все эти видения и являются мне из-за чрезмерного голодания? Поедим, когда Бог даст.
«Взгляните на птиц небесных: они не сеют, не жнут, не собирают в житницы, и Отец ваш Небесный питает их. Вы не гораздо ли лучше их?» – сказано в Писании.
Чудно, как люди в этом краю любят без всякого зазору глазеть на прохожих. Проходя через села и замечая, как кто-нибудь, занятый работой, выглядывает из виноградника или распрямляется на поле, мы, конечно, как полагается, приветствовали этого человека даже издалека, и он нам отвечал. Но, пока мы продолжали свой быстрый шаг по дороге, никому из крестьян и в голову не приходило вернуться к своей работе. Опершись на мотыги, они провожали нас откровенно изучающим взглядом.
И только когда мы совсем исчезали из их поля зрения, они, наверное, возвращались к своей работе. А может, так и оставались стоять и до самого захода солнца обдумывали смысл нашего прохода через их село. Вот и сейчас, пока я сижу у дороги и пишу все это, на меня смотрят один скрюченный дядька и сноха с ближайшего поля. Они ждут, что что-то произойдет? Только вот что должно произойти – я не знаю.
Мы вернулись на дорогу, но куда пойдем – не знаем. Кроме маленького каравана, двигавшегося к Равне или Белграду, который к тому моменту, как мы вышли на дорогу, уже почти скрылся с глаз, да нескольких крестьян, мы до сих пор никого больше не встретили. День стоит солнечный, тихий. Божий.
Мы ждем Божьего знака. Пойти ли нам на паром в Паракиновом Броде и, переправившись через Црницу, держать путь дальше или вернуться туда, откуда мы двинулись в путь, чтобы на этот раз сделать все как положено, сообразно Божьей воле? Я пытаюсь на корню пресекать любое видение.
Дорога вдруг стала широкой и гладкой как стекло. Рядом со мной с невероятной скоростью проносятся странные закрытые железные повозки. Люди сидят внутри них. Одна из этих повозок остановится и отвезет нас. Или нет… Только ее? Не видимо ясно. Я не хочу снова разлучаться.
– Это классно! – довольная Вера стукнула по крышке коробки из-под конфет.
Мики захотелось стукнуть ее по голове. Хотя он и отказался от своих прав на владение рукописями, это
– Что ты имеешь в виду под «классно»?
– Ну, отлично, здорово… Удивительно!
– И?
– Что «и»?
– Ну, что ты думаешь сделать с этими бумагами?
Вера заглянула в коробку на кухонном столе.
– Не знаю… Они наверняка дорого стоят… Может, мы могли бы рассмотреть вариант их продажи? У Дорогого Дьявола нет наследников. И он оставил их тебе…
Мики не мог поверить в то, что услышал.
– Продать?
– Ну да. А что еще?
– Ты действительно думаешь их продать?
– Те люди из епархии, чтобы не сказать мафиози, втянули тебя в игру. Если тебе можно верить. Ну, допустим, я тебе верю.
