На холме находилось сельское кладбище. Немного запущенное, с покосившимися памятниками. На западном склоне, с которого открывался вид на богатую Шумадию, против солнца виднелись фигуры людей, стоявших кольцом вокруг одной из могил. Следы света падали на лица, разом обернувшиеся ко мне.
Я остановился, почувствовав крайнюю неуместность своего появления. Из-за обычного любопытства я вторгся к этим людям как глупый зевака. Чтобы обесцветить их борьбу с болью и смертью. В школе-больнице я привык к смерти, которая уносила людей прочь от меня. Да и со мной она долго переговаривалась, прежде чем решила на время оставить меня – к моему сожалению. Я перестал бояться смерти. Как это обычно случается, когда вы узнаете кого-то поближе. И этот кто-то еще успевает вам надоесть. И я ни разу не воспринимал смерть как нечто святое.
Сейчас на холме, который на пути к солнцу утонул в волнах Шумадии, под жалобный голос, доносившийся из таинственной давности, я вдруг ощутил всю тяжесть боли, которую отторг от себя. Я не смог ее вынести. Боль от бессилия.
Обводя взглядом ритуальный круг людей-памятников, я ощутил святость неприятия уничтожения жизни, святость неприятия бессмысленности, которую несет смерть.
Два силуэта отделились от группы и направились ко мне. Худой паренек с непокрытой головой лет пятнадцати и зрелая девушка в платке подошли ко мне, поднеся тарелку с разломанной на куски пресной лепешкой и порезанным луком и бутылку ракии. Я и не подумал отказываться. Молча взял у парня бутылку и отпил.
– Плесни чуток на землю и перекрестись, – смущенно напомнил мне маленький старичок с бегающими глазками.
Я и это сделал. А затем взял кусок лепешки и немного лука.
– Пойдем к людям.
Я с готовностью следовал их наставлениям и, стараясь не наступать на могильные холмики, пошел за пареньком и девушкой к группе.
Стоя на коленях у могилы, женщина в платке неопределенного цвета и вывернутом крестьянском вышитом жилете – вдова – пела свою боль, без слез в глазах. Около нее, потупив взоры, стояли в основном женщины и дети. Вдова замолчала, но никто не двинулся с места. Я еще раз оглядел собравшихся. Моего проводника среди них не было. Один юноша, немного выделявшийся на фоне других своей городской одеждой (на нем был потрепанный пиджак, а в руке – шляпа), помог женщине встать. Жуя лепешку и лук, я чувствовал себя как идиот на театральной сцене. И только надеялся, что ко мне никто не обратится и не поймет, что я не знаю текста.
Когда и остальные налегли на ракию и лепешку, мне стало немного легче.
– Прощайте, и прощены будете… – бормотала вдова, пока женщины подходили помочь ей привести в порядок вещи, разложенные на могильном холме.
Одна из них, с выбившимися из-под платка черными волосами, указала ей на меня. Я похолодел. Вдова посмотрела на меня без всякого интереса, затем взяла с могилы одну рубашку и пару черных шерстяных чулок с вышитыми розочками и подошла ко мне.
– Вот, во спасение души моего человека и старшего сына. Прости… и помяни…
Я почувствовал уверенность, что знаю ее откуда-то. У вдовы были высокие скулы, брови – две четкие дуги, глаза с острым взглядом и вокруг них множество мелких морщинок. Возраст крестьянок трудно определить. Этой, вероятно, было около пятидесяти. Затаив дыхание, я взял протянутые мне вещи.
Похоже, и я показался знакомым вдове. Она заглянула мне прямо в глаза:
– Откуда ты?
Я объяснил, что из больницы и что переболел тифом. Вдова не отводила от меня взгляда, пытаясь вспомнить, откуда она меня знает. Ее брови выгнулись еще сильнее. Я почувствовал себя так, словно меня в чем-то заподозрили.
– Мой отец умер от тифа прошлой зимой на Дрине, – прервал напряженное молчание паренек, снова принесший мне бутылку ракии. – А мой брат был ранен в бою и умер в плену у швабов[33].
И этот паренек мне был откуда-то знаком. Я схватился за спасительную бутылку, но запутался в вещах, которые мне вручила вдова. Один из подаренных чулок упал на землю.
Паренек его поднял. К нам подошли и старик со старухой, что прежде стояли немного поодаль.
Вдова продолжала смотреть на меня неподвижным взглядом. Мне становилось все неприятнее.
– Ой, а я тебя, сынок, откуда-то знаю. Скажи, чьих ты будешь?
Чувствуя, что меня все сильнее охватывает паника из-за ощущения, будто все люди здесь мне знакомы, а вспомнить, откуда, не получается, я попытался объяснить, что следовал за одним человеком и совершенно случайно, без всякого намерения, пришел на кладбище.
Чтобы хоть как-то оправдаться за полученные вещи, которые я комкал в руках, я подробно описал, как выглядел мой исчезнувший проводник. И глаза, и брови (в этот момент я с замешательством подметил, что все присутствующие имеют схожие), и редкие усики, и необычный мешочек, висящий под левым глазом как огромная слеза.
Старуха, слушавшая меня с открытым ртом и слегка наклоненной головой, вдруг резко посерьезнела.
– Как ты говоришь? Как слеза, здесь, под глазом? – прошепелявила она, показывая свой левый глаз.
