Замечает Леонида Васильевича, который возле своей машины выбивает коврик. Коврик извивается в руках, как первоклассник от родительской затрещины.
– Леонид Василич, мое почтение.
Худой и длинный, помятый и растянутый, как шея черепахи, Леонид Васильевич поднимает на Сурена большие карие глаза, обнажая огромный кадык, и расплывается в черепашьей – от уха до уха – улыбке.
– Сурен, дорогой, здравствуй.
– Разобрались с соседом? – спрашивает, не останавливаясь.
– Да он же… – отмахивается, вздыхает. – Он же мой год рождения в протоколе перепутал.
Сурен делает несколько шагов, но останавливается.
– В смысле перепутал? Сосед перепутал? Ничего не понимаю.
Леонид Васильевич выпрямляется, держась рукой за спину.
– Он же сказал, что его зять-гаишник вопрос решит… – на секунду задумывается, хмурит брови. – Слушай, там целая история. Давай я тебе «на дверях» расскажу.
– Хорошо.
Время – без пятнадцати одиннадцать. Самолет вот-вот должен начать посадку. Сурен задирает голову – его пока не видно.
Проходит мимо шлагбаума на выезд парковки. Подлец свалился как снег на голову и насадил свою волю. Теперь бомбилы, вроде Сурена, которые долгое время держали оборону и не пускали новичков, были выдавлены на задворки, уступив свои парковочные места – напротив зоны прилета – аффилированному с аэропортом таксопарку, тоже недавно созданному, но «на дверях» продолжают работать.
Официалы нос к дверям не суют, клянчить клиента среди бомбил им нужды нет – к ним идут те, кто оплатил поездку внутри терминала на стойке. Этих водителей пассажиры сами ищут, бегая по парковке с чеком.
В общем, нет причин для дружбы между этими двумя группами таксистов. Не дружат, но и не конфликтуют.
Рев самолета раздается в тот момент, когда Сурен проходит между машинами официалов. Несколько из них курят в стороне. Обмениваются кивками. Лишь бы скорей отвернуться, Сурен перепроверяет свою болячку. С ней все в порядке – она на месте и ждет заживления.
Большинство бомбил уже у дверей. Те, что живут ближе к Минводам, приезжают к девяти. Кто смог после этого взять клиента и поехать «по местности», часто успевают вернуться к одиннадцатичасовому, чтобы попытать шанс еще раз. Кто не взял, коротают время как могут – играют в карты или нарды, общаются, спят в машине. Те, что живут дальше, – вроде Сурена – едут к десяти, к московскому рейсу. По местности они не возят. Клиентов ищут сразу в сторону дома и редко возвращаются в аэропорт за второй «ходкой».
По пути Сурен здоровается со встречными. Они стоят в группах по два-три человека, разбившись по интересам. Своей левой он пожимает их правые, коротко отвечает на вопросы по этому поводу. Направляется к самой многочисленной группе – к своим. О настрое собравшихся все понятно по взрывам смеха, которые они изрыгают снова и снова.
– От тебя пользы, как от ежа шерсти. – Под общий смех Олег отчитывает калымщика Артема Бабуша. – Понимаешь, соседский кот каждое утро срет на моих грядках, так он, блин, хотя бы землю удобряет. А то, что ты мне моего клиента подсовываешь, это не помощь, а вредительство.
Сурен быстро ловит общую волну настроения. Смеется со всеми, здоровается с каждым своей левой. Контекст шутки понятен: Олег упрекает Бабуша в том, что он путается под ногами и перехватывает клиентов под носом, чтобы потом сбыть их за процент. На языке местных это называется «калымить». Редко кому это позволяют делать. Почему в числе избранных Бабуш – большой вопрос. Классическим таксистом он никогда не был.
– Ты не тут толкайся, – продолжает Олег наставлять Бабуша, – а возвращай обратно тех, кто ушел к автобусам… Что случилось? – замечает он руку Сурена. Но ответ его не интересует, шутка уже родилась: – Мозоль натер? – демонстрирует жестом недвусмысленное предположение. – Зачем сам? Попроси Бабуша – он мастер в таких делах: обязательно под рукой подвернется, когда надо и не надо.
Окружающие заливаются смехом.
Бабуш стоит чуть в стороне. Невысокий, щуплый, слишком сутулый для своих «около тридцати». Всем видом, маленькими глазками и редкими непокорными волосками усиков, он как будто напрашивается на шутку. Иногда делает неумелые попытки защититься, но этим только усугубляет свое положение. Поэтому чаще безропотно принимает удары на себя, но смеется вместе со всеми. Смысла ссориться с таксистами для него нет.
Что касается Олега, то язык у него без костей. Кто его знает, те не обижаются, но новичкам бывает непросто. Поначалу огрызаются, а потом все равно вынуждены смириться. Олег слишком забронзовевший и авторитетный. Он из «бывалых». Начинал таксовать вместе с Суреном еще в начале девяностых. Манеры общения своей он не смог бы изменить даже при желании. Но – душа компании. Олег нужен этой толпе, как громоотвод в непростой жизни.
Появление Сурена переводит внимание на него. Он объясняет стоящим поблизости, как именно получил рану, демонстрируя в воздухе незамысловатый механизм защелки ворот, и дальнейшие претензии Олега к Бабушу повисают в воздухе.