Едет, как под колпаком: не пробиться сквозь лобовое стекло внешним раздражителям. Между маневрами в него нет-нет да стукнется со всего размаху мысль или образ, из тех, что свежи и горячи, но отрикошетят. И даже решетка радиатора – кладбище беззаботнокрылых – и та не сохранит и намека на этот мыслепад, как не помнит и других подобных столкновений. А ведь образ мог бы получиться красивый…
Вот и вышка аэродрома. Пост ДПС. Мартыненко тут же: глянул на Сурена и отвернулся к товарищу. Сурен дальше – к шлагбауму. Опускает стекло, тычет в кнопку пальцем, получает талон. Проезжает по внутренней территории. Возвращает талон второму шлагбауму. Тот глотает его и вскидывает культю. Сурен под нее и вперед, к парковке бомбил, в свободную дырку. Встает удачно у края: и идти недалеко, и объезжать других при выезде не придется.
Была не была. Должна наконец-то прерваться серия неудачных рейсов. Может, Бабуш со своим подгоном ее и прервал. Кстати, Бабуш!
Сурен на ходу достает деньги, отделяет из стопки сторублевую купюру и убирает ее в отдельный карман – так проще будет ее вернуть.
Вспоминает про жиклер. В голове зреет шутка про «потеребонькать». Например, так: «Потеребонькал мальца, как Олежка учил, тот и дал искру».
Улыбается довольный.
Отсюда – от шлагбаума – уже видны «двери». Там собралась толпа. Он задирает пальцем рукав, смотрит на часы. Самолет должен был сесть. Оглядывает небо – чисто. Москва редко задерживается. Тем более «Аэрофлот». Сел, скорей всего. Пассажиры вот-вот пойдут.
Чтобы не забыть – деньги Бабушу нужно отдать первым делом. Но издалека его не разглядеть – все там одинаковые, все в темном. Альбертыча легко узнать: стоит в стороне, костыль в норковой шапке. Друг его – Леонид Васильевич – забрал с одиннадцатичасового тетку с мальчишкой, вот он и один. Странные штаны у него. Такие ведь и на рынке не найдешь. Донашивает старье.
Сурен бодрым шагом идет прямо на него и пытается представить его в охотничьей форме, с ружьем, в сапогах. Но образ не вяжется с охотником. Тщедушный на вид, но семижильный.
В приподнятом настроении духа Сурен вдруг задумывается, а почему бы в лоб не спросить его про охоту. Да хоть бы шутки ради. Почему вообще он накрутил такие масштабы вокруг, в сущности, плевого дела?
Альбертыч вдруг поворачивается в его сторону и улыбается. Сурен ему в ответ. Тот отводит взгляд. Ноги сами несут Сурена к этому разговору.
– Альбертыч, все хотел тебя спросить: ты охотой-то еще занимаешься?
Тот полусловом, полужестом отвечает что-то положительно-отрицательное. Но улыбается тепло, радый неожиданному вниманию.
– Ну, то есть ты прям с ружьем, с ночевкой ходишь в поля?
Альбертыч скромный. Смеется, вздыхает, чешет рукой по синей щеке. Говорит, что в последнее время ходит реже, охотится на уток, одна ночь максимум.
– Один ездишь?
– Да.
– Взял бы с собой хоть раз, – говорит Сурен. Но легко говорит, притворяется несерьезным, как и планировал.
Альбертыч в ответ улыбается в той же манере, качается с носка на пятку, мучимый ожиданием рейса.
Альбертыч знает, что Сурен не охотник. Какие у них могут быть интересы? Они прежде даже не общались толком. Его единственный товарищ – Леонид Васильевич. Если его нет, то и компания ему не нужна. Между рейсами читает книгу или слушает радио. А тут на́ тебе: Сурен нарисовался.
Но Сурен не торопится уходить.
– Думаешь, стоит купить ружье? Интересно это вообще?
– Пострелять хочешь? Лучше в тир сходи. Может, тебе не понравится. Покупать ружье ради такого не стоит.
Он пожимает плечами и отводит взгляд. С ним всегда было сложно общаться, потому что поддерживать беседу он не умеет. Ты ему вопрос – он тебе ответ. Вопросов к окружающим у самого Альбертыча не бывает.
Сурен улыбается, понимающе кивает, смотрит в сторону таксистов. Они там дружно смеются под Женькин кашель. И Бабуш там же. Сурен трогает карман – сторублевка на месте.
Пауза затягивается. Сурен успевает подумать, что пойти на охоту с этим «болтуном» – последнее дело. Но все-таки решает довести начатое до конца.
– Знаешь, захотелось мне тут, черт возьми, на природу. Как в старые добрые времена, по-комсомольски, помнишь: с палаткой, с ночевкой, половить рыбку, пожарить в костре картошку, ушицы наварить, выпить-закусить. Сейчас тебя увидел и вспомнил, что ты охотник, ты же наверняка все это практикуешь?
– Без костра и ночлег не ночлег – это правда. Но уха и картошка – нет. Я с собой ношу, что жена соберет. Да и вообще мало ем. Видишь, какой худой? Но я понимаю, о чем ты. Раньше все это было душевней, что ли? Другая картошка была, другой воздух. Деревья были большие, – смеется. – Потом постарел, наверно.
– Может, нам с пацанами, – это Сурен про таксистов, – с Леонидом Васильевичем, – это чтобы зацепить душевную ноту Альбертыча, – скооперироваться, сделать выезд. Корпоратив устроить, а? – Сурен подмигивает, но получается фальшиво. Понимает, что разговор – увы – не получился.
Альбертыч тихо смеется. Завилял взглядом как хвостом. Качнулся с носка на пятку.
– Организуешь? – без ножа режет Альбертыч.