Но разлад в отношениях Сурена и Андрея иного рода. Там причины как таковой не было, если не считать образовавшейся материальной разницы. Не известно, признает Андрей или нет, что все закончилось именно после того, как Сурен один раз попросил у него деньги в долг (когда град побил машину) и получил отказ, а потом второй раз (после аварии сына) – и тоже получил отказ. А тогда было прям очень нужно. Болезненно воспринял. Только Машка Травникова – чужая, в сущности, Машка Травникова – и помогла. Разорвалась невидимая братская связь именно после того.
Он все катит и катит вниз по дороге, поворачивая с одной улицы на другую, но мысли догоняют. Вспыхивают воспоминания о разных скандалах. Когда-то произнесенные слова, в иной бы ситуации прозвучавшие безобидно, оставили в памяти грубые рубцы. От каких-то ситуаций и слов не осталось, только памятны общим фоном эмоции, жесты, глаза. События другого рода вообще не имеют физической оболочки, кроме как понимание, что за спиной тебя оболгали и обманули. Это калейдоскоп образов без начала и без конца, от магического мерцания силуэтов которого так просто не отмахнуться.
У Сурена встает перед глазами и тот холодный снежный день, когда они за домом, чтобы мать не слышала, ругались из-за финансирования пасеки и нервно ели снег, который тут же собирали с земли.
И видит, как Андрей, сидя у него в машине, держась рукой за потолочную ручку, рассказывает, что Жорка кинул его, и постоянно повторяет фразу: «Сучок такой, ты понимаешь?»
И как Жорка кружку поймал, которую в порыве эмоций криво поставил на перила, а чайная ложка из нее выскользнула и полетела вниз по ступенькам крыльца.
И кладбище на Пасху, в тени высоких деревьев, когда встретились семьями и не знали, как разговаривать друг с другом. И дети были рядом, глазами хлопали, здоровались со своими дядями и тетями, с братьями и сестрами, и глаза опускали, потому что не понимали, как себя вести.
И бритые затылки, белеющие на фоне загорелых шей и ушей.
И отечные красные веки с шариками папиллом.
И как вместе смеялись. До слез. И глаза вытирали фалангами.
У одного взгляд колючий и манера говорить дерзкая. Всегда был такой.
Второй говорит через губу. Оплыл жировым подбородком. Взгляд презрительный. Его взгляд всегда был такой.
Один в истерике теряет покой и носится с места на место.
Второй выкричится, а потом дергает нижней губой и булькает изжогой.
Такой пожар эмоций можно потушить только встречным палом. Через силу, через напряжение у переносицы Сурен пытается подумать о другом, отвлечься, как он делает это каждой ночью, чтобы скрыться от неприятных мыслей, паразитирующих на эмоциональном ресурсе. И начинает в одну кучу валить и котел с жиклером, и тяжело идущую за Олегом тетку, и хитрого Ваньку Сокола с его коварной улыбкой, и Светку с ее рыбой, и жену с ее Шариком и голубями, и Шелудивую. Кстати, вот она – бородавка на планетном теле. Уселась на камень как жаба и глаза прикрыла от удовольствия. Королева этого зловонного лермонтовского болота. Не гора, а куча говна.
Скорей бы добраться до трассы. Там Шелудивая бессильна. Туда, туда. Проскользнуть мимо стоящих по стойке смирно тополей, штыками в небо, животы подобраны, подбородки не выпячивают, готовые к действию. На всей скорости мимо них. Выкусите, опричники, будьте вы прокляты. Жаба, можешь даже не пытаться магнетизировать меня своим величием. Нет у тебя такой власти. Закончилась она. Выдохлась. Чпок, добрый вечер. Раньше надо было. Не стерпеть, не вынести истощения. Пёр, волочил, а потом – бац! – и случается эта… Усталость материала случилась. Обрушилась конструкция, понимаешь? Сложилась как карточный домик. Но от этого не легче, потому что основа пропадает. Прежние смыслы стали бессмысленными. И вот она – отрыжка жизненного опыта. Мать с отцом только и были смыслами и скрепами. Слишком хлипким оказалось многое, и иллюзорное братство – едва ли не самая горькая потеря, потому что дело рукотворное и непоправимое…
В какой-то момент Сурен понимает, что, увлеченный переживаниями, уже несколько минут как едет по трассе и успел добраться до поворота на Минводы. Включает поворотник, уходит вправо и улыбается еще не остывшей мысли о магнетической силе Шелудивой.
Над головой серое огромное облако коровьим одутловатым брюхом почти полностью заслонило голубое небо, и по его нижнему – западному – краю длинной полосой тянется волнистый гребень. Неровный изгиб ближайших холмов напоминает лежащую на боку женщину. Между ними тянется натруженная асфальтовая дорога, простая и эффективная, как застежка-молния.
Сурен мчит вперед, оглушенный и истощенный одновременно. Так бывает, что мыслей не бывает. Дорожная обстановка складывается благоприятно, и он с легкостью обгоняет один автомобиль за другим. То и дело поглядывает на часы, скорей по привычке, чем от нужды. Периодически гладит рану, определившуюся со своим болевым порогом. Ревет мотор двигателя, послушно отзываясь на указания педалей и коробки передач. Дорога успокаивает, это правда.