Еще ночью началась артподготовка, в ходе которой бригада все ближе и ближе подходила к пехоте и в семь часов, в темноте обогнала ее, перейдя в атаку. Землю и низко висевшие тяжелые облака наполнили шум и всполохи огневых налетов, а с началом атаки — кинжальные желто-красные молнии танковых и пушечных выстрелов, да бесчисленные пулевые струи пулеметов и автоматов. Для противника, видимо, наше наступление было неожиданным; он начал поспешно покидать позиции, оставляя раненых и оружие. Огонь стрелкового оружия с его стороны был слабым, а артиллерии — беспорядочным. Лишь на рассвете, с 8 часов стал более прицельным огонь противотанковых и зенитных пушек и пулеметов.
К 10 часам бригада продвинулась на два километра, вышла к посадке в двух километрах северо-западнее отметки 72,9 и непосредственно восточнее хутора Стаханов, где и была остановлена организованным огнем всех видов. Соседи остановились на том же уровне. А в течение дня несколько контратак гитлеровцев были отбиты с потерями для них. Таким образом, вклинение в оборону противника было достигнуто за счет внезапности, а слабость огневого поражения, поспешная подготовка и недостаточность сил сказались быстро: наступление захлебнулось.
Около полуночи было приказано сдать занимаемый рубеж 61-й дивизии и до рассвета отойти в район к югу от отметки 73,0. Здесь, к нашему недоумению, потребовали построиться в бригадные колонны, головами в сторону противника, так, как это практиковалось при вводе в прорыв. Сдача позиций, выход из боя, отход и построение колонн заняли всю вторую половину ночи, вследствие чего до рассвета удалось только покормить людей, а пополнение подразделений боеприпасами перешло на светлое время.
Третьи бессонные сутки переутомили не только нас, офицеров. Даже экипажи, расчеты, стрелки, которые всегда находили минуты, и даже часы заснуть, валились с ног. И вот на рассвете мы увидели свои колонны на гребне высот, в пяти километрах от противника, хорошо просматривавшего их.
— Вот это парад! — проговорил подполковник Коняев. — Отличная цель для «Юнкерсов»!
На счастье в этом не боевом положении авиация противника не побеспокоила.
Вскоре между танками 36-й и нашей бригад появились столы, а на них топокарты с нанесенными боевыми задачами. К этим картам было вызвано командование бригад, и начальник штаба корпуса приказал перенести на карты задачи, тут же принять решения и доложить, что и было сделано. Во время этой работы генерал Танасчишин стоял поодаль, подзывал по очереди для указаний начальников родов войск и служб корпуса; он выглядел необычно бледным и хмурым. После докладов нам было предоставлено 30 минут для того, чтобы поставить задачи полкам, батальонам и дивизионам.
Едва был завершен разговор с подчиненными, как вместе с ними мы были вызваны и построены у тех же столов. В этот момент прибыл и принял рапорт командующий 3-й гвардейской армией генерал-лейтенант Дмитрий Данилович Лелюшенко. Мы его видели впервые. Невысокого роста, с напряженно сжатыми тонкими губами, суровым взглядом узких глаз, подвижный, он был предельно возбужден.
Подойдя к столу, сняв и бросив на него тяжелый, в деревянной кобуре пистолет «Маузер», он резко заговорил:
— Вчера ваш корпус не выполнил боевую задачу! Он не овладел Водяным и Каменкой и не вышел к Днепру. Что же вы, танкисты-сталинградцы, позорите гвардейское звание!
Сделав паузу, он прошелся по шеренге с фланга к флангу и обратно, измерил нас пронизывающим взглядом и продолжил:
— Задачи вам оставляю прежними, лишь удар нанесите восточнее. Артиллерия и авиация обеспечат мощную поддержку. Требую прорваться через оборонительную полосу фашистов стремительным ударом с ходу!
Затем вернулся к столу, поднял со стола пистолет и громче прежнего пригрозил:
— В ваших частях немало трусов, которые не идут в атаку и другим не дают. Вы их не хотите видеть, потому что трусы есть и среди вас. Вот для таких, я не пожалею пули из этого ствола!
В гнетущей тишине у нас опустились головы, а генерал Танасчишин сначала с сочувствием посмотрел на нас, затем в его взгляде отобразилось чувство оскорбления, а на щеках заходили желваки.
Инстинктивно возникло горькое чувство оскорбления, как мне показалось, у всех, так как в событиях минувшего дня мы ни своей вины, ни трусов не находили.
Командир корпуса быстро пришел в себя, выступил вперед и скомандовал:
— Выдвижение, развертывание и атака — в назначенное время и по установленным сигналам. По местам!
Колонны двинулись. Скромное число мотострелков бригада снова рассадила на танки и тягачи артиллерии. КП бригады следовал за танками, которых насчитывалось десять; пять было потеряно накануне. С началом движения назначенные командиром на поддержку артиллерия и штурмовая авиация начали огневой налет и удары, но до атаки, то есть за 20 минут, надежного поражения противника, расположенного в фортификационных сооружениях, не обеспечили. Никакого взаимодействия с находившимися впереди дивизиями 32-го корпуса не было.
