Читал ли Филонов труды Циолковского, которые так воодушевили Николая Заболоцкого? Похоже, что читал. Ведь его полотна выглядят развернутым воплощением идей великого ученого. «Бессмертна… материя — тот таинственный материал, который мы никак не можем уловить в его окончательном и простейшем виде», — делится поэт своим пониманием идей ученого в письме к нему. Филонов же в своих картинах и является тем удачным улавливателем (что выше, чем ловец) этого самого таинственного материала.
Зритель непременно почувствует музыкальное начало в живописной и графической пластике Филонова. Следование тем же законам композиции, гармонии, оркестровки ощутимо в каждой работе Мастера.
Одна из центральных работ Филонова — «Формула весны и действующие силы» (1928–1929) — построена как многоголосное произведение крупной формы, напоминающее «Мессу» или «Страсти» Баха.
А одна из самых знаменитых работ художника так и называется: «Первая симфония Шостаковича». Правда, написана она почти десятилетие спустя после премьеры симфонии. К тому времени композитор уже был признанным автором трех симфоний, оперы «Леди Макбет» и других произведений. Но Первая симфония стала тем образцом новаторства и знаковым событием в искусстве XX века, которое было сродни открытиям Филонова.
Образный мир композитора и художника имеют столь много общих черт. «Неслыханные катастрофы, невиданные мятежи» первых десятилетий столетия нашли свое отражение в произведениях многих творцов. Но, пожалуй, ни у кого они не были выражены столь мощно и столь совершенно, как у Филонова и Шостаковича, никто так, как они, не передал надежды и разочарования, и как итог — сущность своего времени.
Все, кто вспоминает Филонова, рассказывают о его аскетизме во всем: в еде, в обстановке, в одежде. Зимой он ходил, как и в другие времена года, в кепке. Натягивал ее на уши. Согласитесь, это не самая надежная защита от питерских морозов и пронизывающих ветров. Но, может быть, именно эта аскетичность была признаком не только бедности, но и потрясающей самодисциплины, столь необходимой ему в работе, которую иначе как нечеловеческой не назовешь.
Этот анахорет, создававший свои великие творения на лестничной площадке черного хода (ибо комната, где он обитал, была слишком мала — походная кровать занимала едва ли не половину ее), прожил жизнь, полную великих событий и приключений, которых немало выпадает на долю странника. А Филонов и был таковым. Путешествуя за границей, он значительную часть расстояний покрывал пешком. Пешком он пришел и в Париж. Из картин, увиденных им в Лувре, наибольшее впечатление произвели на него Леонардо да Винчи и «Похороны в Орнане» Гюстава Курбе. (А вот Рубенс и Рафаэль Мастера не впечатлили. «Он работает круглой формой», — говорил Павел Николаевич о Рафаэле.)
Но если вы подумаете, что знание хотя бы этих пристрастий и неприятий позволит вам сделать предположения в указанном направлении и расширить круг как «овец», так и «козлищ» в филоновской табели о рангах, то, боюсь, вас ждут большие неожиданности.
Ну скажите, могли ли вы догадаться, что в круге любимых художников Филонова займет почетное место Илья Репин, и в частности картина «Запорожцы пишут письмо турецкому султану»? Или Константин Савицкий с его «Проводами новобранцев на войну»?
А можем ли мы представить себе, как преобразили Филонова долгие месяцы скитания по Европе в 1912 году? Нам известно, что к моменту предполагаемого возвращения из Неаполя в кармане его оставалось семь лир и путь до Рима он вынужден был проделать пешком. Ему приходилось ночевать и в хлеву, и под кустом. Чтобы заработать на скудное пропитание, он подряжался делать вывески и портреты местных торговцев, и это значит, что, возможно, десятки безымянных работ русского гения пылятся где-нибудь на чердаках французских и немецких фермеров и лавочников.