Далее Е. Ковтун приводит отрывок из присланного отцом письма:
Мы все, тогдашние ученики его, лишь отсвечивали от-раженным светом, озаряемые величием его интеллекта, его жертвенностью и магнетизмом духа, биотоки которого заряжали нас даже вне непосредственного общения с ним. «Дай дорогу аналитическому искусству!» — таков был девиз Филонова. Глубоко убежденный в этом своем кредо, мечтая о музее аналитического искусства школы Филонова, никому не продавая своих картин-шедевров, ведя аскетический образ жизни, живя впроголодь, нещадно куря махорку, держа кисть прокуренными пальцами, он писал, писал и писал свои изумительно сотворенные картины, говоря, что они всего-навсего лишь «сделанные». Таким Филонов живет во мне по сей день.
Вот еще кое-что, что знаю и помню об отце.
Во время войны наша семья жила в эвакуации в Иркутске. Отец колесил по фронтам и госпиталям, всего лишь раз или два заехав на побывку к нам на несколько дней.
Как-то пошли мы с отцом за водой. Колонка была во дворе. Почему вода не замерзала зимой, непонятно, дело было именно зимой, как сейчас помню.
Отец поставил ведро под струю, которая сначала жиденько проглиссандировала по жестяному дну, а затем, по мере того как отец налегал на металлическую рукоятку насоса, стала менять ритм — с порывистого на равномерный — и тональность — с низкой, «жестяной» на все более высокую, «водную».
Отец качал, я вертелся поблизости и в какой-то момент сунулся ему под руку, и это был именно тот момент, когда рука рывком пошла вверх, и стальной конец рычага звезданул меня в глаз…
Самое странное заключалось в том, что боли я в тот момент не почувствовал: то ли дала себя знать анестезия природной заморозки, то ли подсознательно сработал принцип, укоренившийся во мне, видимо, с самого раннего возраста, — реагировать не по факту, а по намерениям исполнителя, — а в этом случае злой умысел начисто исключался. Но, может быть, я не почувствовал боли сразу еще и потому, что отец тут же кинулся ко мне, он был испуган больше моего и, убедившись, что глаз остался невредим — ссадина пришлась на бровь, — разразился потоком утешений и посулов. Собственно, посул мне и запомнился — и как одно из самых сладостных в мире обещаний, и как его не менее замечательное воплощение.
Отец пообещал мне… нарисовать (возможно, он даже спросил меня, что именно я хотел бы видеть, хотя в ответе мог не сомневаться!), и нарисовать сразу, немедленно, по приходе домой…
Я любил его, этот рисунок как воплощение мальчишеской мечты о профессии шофера, укротителя самых прекрасных в мире автомобилей (ведь на бумаге был изображен немыслимой красоты Голубой Автобус!).
Наконец, я за то любил этот рисунок, что он создавался у меня на глазах и, можно сказать при моем участии, ибо отец превращал процесс рисования в целый спектакль — с привлечением меня к выбору цвета для раскраски той или иной детали, с обсуждением того, какие именно пассажиры путешествуют в этом автобусе. Почему это был именно автобус, я понял и оценил не сразу, а ведь мог бы догадаться еще тогда: ну какой еще автомобиль имеет столько окон, где можно рассадить стольких пассажиров, одетых в самые разнообразные наряды?..