Уж не знаю, куда уходили родители в те вечера, когда праздновались из года в год 22 августа Юрины дни рождения. Задался этим вопросом потому, что в родительской комнате устраивались танцы, особым энтузиастом которых запомнился Эрнст Неизвестный, довольно неуклюже топтавшийся на одном месте с очередной партнершей и при этом приговаривавший, припевавший под любой мотив одни и те же слова: «Я — гений — Эрнст Неизвестный — делаю что хочу, бываю с кем хочу…»
Меньшая комната, в которой проживал Юра с женой Ритой, была и спальней, и мастерской, и библиотекой, и фонотекой — у Юры всегда было небольшое, но изысканное собрание пластинок, магнитных записей, а позже — дисков, и наилучшая аппаратура для проигрывания.
На стенах и на палках — работы друзей: живопись Ю. Соостера, графика И. Кабакова, кое-что из мелкой пластики Э. Неизвестного…
К Юре постоянно кто-то приходил, кто-то уходил, кто-то оставался… Когда мы с женой Машей поселились в низине, которой оканчивался Мосфильмовский переулок, где протекала речка Сетунь, а за ней громоздилось нечто вроде шлакоотвала при станции Москва-Сортировочная Киевской железной дороги, я понял, что станция эта напоминает мне Юрину квартиру: постоянное движение в обе стороны, торможение, разгоны, стук колес — нечто, содержащее в себе воспоминанье «…о свойствах страсти, о беззаконьях, / о грехах, бегах, погонях, / нечаянностях впопыхах, / локтях, ладонях…»
Юра умел дружить по-особому с мужчинами и женщинами. И в каждом случае это была дружба неповторимая и отдельная. Женщины были от Соболева без ума.
Для многих из них он был «великий утешитель». Как, впрочем, и для мужчин, когда им это требовалось.
Я не знал собеседника более восхитительного, чем Юра Соболев. Во-первых, он был энциклопедически образован и при этом обладал удивительной способностью делиться своими знаниями необидным для собеседника образом. Не «как же ты этого не знаешь?», но что-то вроде: «Завидую тебе — тебя ждет такое удовольствие от встречи с этим писателем (композитором, художником)!»
Во-вторых, Юра был великим слушателем. Он не просто внимательно тебя слушал, но выказывал такую степень сопереживания, как будто речь шла о чем-то кровно для него важном.
В-третьих, в силу своего такта и врожденной музыкальности, точнее, чувства ритма, — он придавал беседе такие совершенные очертания, ведя ее либо во время прогулки, либо за работой, когда он рисовал что-нибудь (иногда этим «чем-нибудь» могли быть пластмассовые стаканчики, которые он разрисовывал цветными фломастерами), либо просто во время застолья, — сама беседа становилась чем-то похожим на искусство. Прибавьте к этому способность Соболева восхищаться чем-либо даже совсем незначительным в рассказе или поведении собеседника и тем самым повышать (а иногда и завышать) его оценку в собственных глазах. А также удивительную пластичность и обволакивающее обаяние его речи. Причем он общался ровно и на равных с учеными, докторами наук, философами и с подсобными рабочими.
Я не сказал еще ничего о том, насколько Юра был красив, несмотря на свой физический недостаток (из-за перенесенного в детстве полиомиелита он сильно хромал и не мог передвигаться без палки). Ввиду того что Юре приходилось затрачивать много энергии при передвижении, он одевался обычно довольно легко. Носил в любую погоду фасонистые ботинки светлой замши, коричневое замшевое пальто и даже зимой ходил с непокрытой, впрочем, нет, с покрытой густой шапкой курчавых волос головой. В одной руке у него была трость с набалдашником из серебра или слоновой кости, а другой, сильной и цепкой, он ухватывал спутника под руку.
Мне нравилось бывать в роли такого спутника. Во-первых, потому, что возможность оказать даже мизерную услугу, да еще человеку, к которому мы расположены, нам всегда приятна. Во-вторых, потому, что во время этих прогулок Юра бывал особенно мил и внимателен к собеседнику либо был необычайно доверителен, чему способствовала в немалой степени сама мизансцена. В-третьих, наконец, потому, что цеплялся Юра за спутника в надежде, поскользнувшись, избежать падения. Последнее удавалось не всегда. Порой я не мог предотвратить его падения, мало того, увлекаемый его тяжестью, сам летел вслед за ним. Мы оба ушибались, он, очевидно, больнее моего. Но падать за компанию с ним было как-то весело. Я вообще предпочитаю во всех случаях людям устойчивым тех, кто может не удержаться на ногах. Последние мне родственно ближе. Я вспоминаю при этом известное по мемуарам признание Шостаковича в том, что он был подвержен частым падениям: «Я и сыну своему, Максиму, когда он с горки съезжал на лыжах, всегда кричал: „Падай, падай скорее…“ Сейчас я падаю меньше. Если не толкают, конечно», — заключал Дмитрий Дмитриевич.