В последние годы отец увлекся политикой. Я помню его со спидолой на коленях или на животе, если он лежал, пытающегося поймать «Голос Америки» или «Немецкую волну» сквозь тарахтение глушилок. Когда отец хотел обратить мое внимание на предстоящую передачу на той же «Немецкой волне», то он, звоня из коммунальной квартиры, кишевшей сексотами, говорил только: «Советую тебе на ужин поесть плавленый сырок». Кто помнит — был в то время такой сорт плавленого сыра, который назывался «Волна».
Внутреннему складу отца было свойственно противоречивое начало, которым можно объяснить характер многих его работ. С одной стороны, он отличался веселым, добродушным нравом, был, что называется, душой любой компании. Его неповторимые рассказы и показы запомнились многим, и этими его способностями восхищались в том числе А. И. Райкин и Л. О. Утесов, сами являвшиеся большими мастерами этого жанра. С другой стороны, мировосприятию отца была свойственна острая трагическая нота. Это особенно отчетливо проявилось на склоне жизни, когда все неотступнее художником овладевало чувство горечи и тревоги и в сознании снова и снова возникали мрачные образы 1937 года, образы войны: звероподобная личина фашизма, страдания его жертв.
Многие взгляды отца разделял с ним его давний, со времен учебы у Филонова, ленинградским друг — Борис Гурвич.
Эти художники относились к тому поколению, для которого само понятие «духовная жизнь» не было пустым звуком. Потребность в такого рода существовании была унаследована ими от Мастера. Как и сам Филонов, оба его ученика любили и хорошо знали музыку.
Отец вспоминал, что как-то во время работы над холстом в Доме печати отлучился на филармонический концерт. Он предвидел, что Мастер будет недоволен таким его поступком и станет ему выговаривать. Но Павел Николаевич вместо этого начал подробно расспрашивать о программе концерта и о впечатлениях своего ученика.
В течение почти что полувека Гурвич и отец продолжали посылать друг другу дефицитные в то время книги по искусству и художественную литературу и не прерывали этой традиции даже тогда, когда более актуальной стала посылка лекарств от болезней, свойственных старости.
Между ними была выработана общая система ценностей в искусстве. В этой иерархии верхние ступени занимали «три Павла», как они называли Павла Филонова, Пабло Пикассо и Пауля Клее, во многом, как они считали, определившие развитие изобразительного искусства в XX веке.
Благодаря Гурвичу сохранился в его мастерской на Кирочной (кстати, в прежние времена это была мастерская Л. Бакста) и отцовский холст «Сибирские партизаны». Эта большая картина (3×4 м), намотанная на вал, была заложена где-то под плинтусом и, пережив блокадную лихую пору, через несколько десятилетий явленная в отличной сохранности, выставлялась в конце 1980-х годов в Русском музее, где теперь и находится.
После ленинградского Дома печати работы отца выставлялись вновь лишь спустя полвека — на выставке в Московском горкоме графиков, затем в Выборге, на выставке учеников Павла Филонова. В том, что работы отца привлекли к себе внимание специалистов, — большая заслуга ленинградского искусствоведа Е. Ф. Ковтуна.
Отец умер 24 сентября 1987 года, не дожив полмесяца до выставки филоновцев в Московском центре современного искусства. Подобная же выставка была организована и в Ленинграде. А спустя еще немного времени в Питере и Москве триумфально прошли выставки работ самого Филонова. Такой же успех сопутствовал и выставке в Дюссельдорфе «Филонов и его школа», где также были представлены работы отца.
Наконец, в 2007 году состоялась персональная выставка отца в Государственном музее изобразительных искусств им. А. С. Пушкина в Москве и в Государственном Русском музее в Санкт-Петербурге.
В предисловии и комментариях к «Дневникам» Филонова, вышедшим в издательстве «Азбука» (Санкт-Петербург, 2001), Е. Ковтун писал об отце: