Достоевский — христианский мыслитель, но его статьи о «еврейском вопросе» — это в первую очередь все-таки социальная публицистика, причем направленного характера — в сторону «общества»[482], а в нем, уже как личное послание — еврейской интеллигенции.
Достоевский был не только художником, но и очень страстным, горячим, на все отзывающимся публицистом <…>. Казалось бы, поэтому, что в публицистике Достоевского и надо искать его миросозерцание. Но <…> всякая публицистика, как форма творчества, не может, как бы талантлив не был публицист, дышать на той высоте, на которой дышит художественное произведение. <Поэтому> опасно превращать публициста Достоевского в истолкователя его миросозерцания. На этом пути можно легко снизить и исказить его глубокие мысли [СТЕПУН].
Можно полагать, что «послание» Достоевского было прочитано еврейскими интеллигентами все же как
Вы возбуждаете такие страдания, которых, я уверена, Вы сами ужаснулись бы, если бы знали. Вы оскорбляете, унижаете и подавляете. <Ибо >я принадлежу к тому несчастному
Далее Т. В. Брауде ставит вопрос ребром:
Федор Михайлович, Вы психолог, Вы знаете жизнь, Вы можете, кроме того, вникнуть в такие явления, в которые может вникнуть далеко не всякий; неужели же Вы так-таки не видите в этом племени ничего, кроме порока? Неужели оно по Вашему одно только безусловное и при том неисправимое зло? Подумайте, подумайте также, что ведь это говорит Федор Михайлович Достоевский; говорит тот, голосу которого с доверием внимает тысяча других голосов.
Примечательно, что взывая к чувству сострадания и милосердия писателя-гуманиста, «голосу которого с доверием внимает тысяча других голосов», Брауде упрекает его, опять-таки, в неведении, в том, что он не знаком в реальности с тем, что столь горячо порицает:
