Его Высокородию
Федору Михайловичу Достоевскому
Греческий проспект, подле Греческой церкви,
дом Струбинскаго, кв. № 6.
Многоуважаемый Федор Михайлович!
Я вторично посягаю на Ваше время и свободу, и заставляю Вас читать о том, что, составляя высший интерес для меня, может быть совсем не так интересно для Вас. Но я, кажется, говорила уже Вам в прошлом письме, что я обращаюсь к Вам, как к общественному деятелю и, главное, как к человеку. Что касается слишком резкой правды, о которой я намерена говорить, то я бы не говорила о ней, если бы только могла предполагать, что какая бы то ни было правда требует извинения перед Вами.
Меня поразила, Федор Михайлович, Ваша статья о еврейском вопросе и поразила до такой степени, что мне почти не верится, чтобы Вы были ее творцом. Вы несправедливы, Федор Михайлович, и даже очень и очень несправедливы. В прошлом письме мне не хотелось касаться фактов; мне хотелось только поговорить с Вами, как с человеком, который может понять меня, и который должен глубоко задуматься над вопросами трехмиллионного населения своего отечества; но теперь другое дело; теперь Ваша статья доставляет мне столько материала, что мне было бы стыдно и совестно не ответить Вам. И так, я начинаю сначала.
Вы говорите, что «трудно найти что-нибудь раздражительнее, щепетильнее образованного еврея и обидчивее его как еврея». Что же из этого следует? Вы изучаете и интересуетесь преимущественно больными явлениями; отчего же бы Вам не заинтересоваться хоть бы и этим явлением, ведь не совсем оно, в самом деле здоровое? Из-за чего-нибудь да происходит же эта болезнь. И с какой стати человеку ни с того, ни с сего будет казаться, что на него смотрят с презрением и ненавистью (главное, если он не видит этих причин в себе самом; а это понятно, потому что иначе он страдал бы в глубине души и не выражал бы громогласно своих страданий)? Много, Федор Михайлович, много и сильно страдает человек, пока доходит до такого состояния. Вы говорите, что не думали, чтобы слово «жид» было так обидно? Но что Вы, что Вы, Федор Михайлович? Да разве могут такие люди, такие авторитеты, как Вы, так дешево ценить свои слова? Нет, оно не только обидно; когда его произносят такие люди как Вы, оно возбуждает такую боль, которой холодный рассудок, конечно, не поймет. Да и не постижимо что-то; разве может Федор Михайлович Достоевский не понять это? Подумайте, кого называют «жидом»? Жидом называют эксплуататора, жидом называют подлеца, обманщика, всякого изверга, всякую гадину человеческого рода; неужели же Вы находите нечто удивительное в том, что еврея, потому только, что он еврей не следует называть этим именем? О, не верится что-то, да и не хочется верить. Я знаю, можно бы дать еще другое объяснение, можно бы указать на происхождение этого слова; но Вы употребляете его не в том смысле; а если бы и так, Вы хорошо знаете, как поймут Вас другие. Дальше, дальше однако. Вы отвечаете Вашему корреспонденту, что ведь и вы, русские, вашими кулаками не хвалитесь (благо!); но мы (евреи) тоже ими не хвалимся; что же из этого следует?
Вы ведь не говорите, что из-за этих кулаков следует ограничить права русских. Вы указываете на то, что Ваш корреспондент говорит о русском народе с ожесточением, и прибавляете при этом, что говорите не в обвинение и что это естественно. Но почему же естественно? Не потому ли, что Вы считаете невозможным, чтоб между евреями и христианами существовали человеческие, искренние и хорошие отношения? Нет, это не естественно; не естественно то, что не должно быть; не естественно, потому что это не закон природы; не естественно, потому что это не требование нашего духа. Правда, Ваш корреспондент действительно отнесся к русскому народу несколько ожесточенно и несправедливо; но не забудьте и того, что когда он писал это письмо, он не был так хладнокровен как Вы, когда читали его. (Я не утверждаю, конечно, что Вы были хладнокровны, я говорю только, что Вы были гораздо хладнокровнее, чем он) <…> Припомните, что Вы сами говорили Великановой[485], объявившей, что она расцелует ручки и ножки того, кто освободит ее от мужа. Там Вы выясняете, как следует смотреть на слова оскорбленного и удрученного человека; а на слова Вашего корреспондента следует обратить еще большее внимание: они выражают собою не страдание одного человека, а целого народа. (Подумать только, что тот, который один открыл нам страдания всеми забытой, брошенной и оскорбляемой Великановой — да и мало ли каких еще страданий, — теперь бьет лежачего, возможно ли?). И так, слова Вашего корреспондента можно еще хоть немножечко оправдать; чем же прикажете оправдать Вас самих, когда у Вас вырываются подобн<ые> слова? А эти слова вырываются у Вас, и тоже т<аким> об<разом>, что Вы сами этого не замечаете; мало того, Ваши слова имеют еще более важный и глубокий смысл: Когда Ваш корреспондент говорит Вам, что он гораздо больше любит и жалеет трудящуюся массу русского народа, чем еврейскую, Вы отвечаете, что «это уже слишком для еврея сильно сказано.» Я не знаю Вашего корреспондента, и не могу поэтому ни подтвердить, ни отрицать его слова. Но почему Вы полагаете, что это так сильно сказано для еврея вообще, для какого бы то ни было Еврея? А те, которые писали Вам, полагаясь вполне на Вашу справедливость, как относятся к христианину? (А они, я почти уверена, не цвет еврейского общества.) Хотите, я Вам дам случай обвинить в том, в чем Вы обвиняете Вашего корреспондента, и меня? Когда я писала Вам первое письмо, я много думала о русском народе, и чуть было не написала тоже самое, (т. е. то, что если я люблю русский народ не больше еврейского, так во всяком случае и не меньше). Если я не написала этого, так только потому, что я боялась подобного именно отношения; что прикажете делать? Может быть это и не похвально, только я почти не умею переносить несправедливых оскорблений, и в силу этого ограждаю себя от них; если я говорю правду, я желаю, чтобы эта правда была свята, чтобы честные люди не топтали ее.
Некоторые евреи могут не только любить, но и жалеть русский народ больше еврейского, поверьте; если они ратуют за евреев, так это, может быть, не столько потому, что они так жалеют их (о, конечно, не все.), сколько потому, что к ним относятся так несправедливо. Существующий у евреев девиз: «все за одного, один за всех» возник в средние века, именно в века самых страшных и сильных гонений на них; не в силу отчуждения самых евреев, следовательно, возник этот девиз, не в силу веры их в то что «других народов следует истребить, обращать в рабов или эксплуатировать». Вы ли это говорите, Федор Михайлович? О, право, «это было бы смешно, если бы не было так грустно». Что делали христиане во времена гонений на них, не сплотились? В силу какого же девиза? Но я еще не кончила вопроса о том, какие слова вырываются и у Вас: Говоря о том, что Вы предчувствовали, что евреи набросятся на негров, Вы к слову «евр<е>и» прибавляете слова: «которых так много на свете». Вы жалеете? Помилуйте, Федор Михайлович, что это значит? Ведь эти слова — молитва за смерть евреев! И эту молитву Вы произносите громогласно? Эту молитву Вы отдаете на суд света и потомства? Полно однако, полно, оставим вырывающиеся у Вас слова.
