И действительно, Достоевский процитировал частично в первой статье третьей главы — «Похороны “Общечеловека”» это письмо, подчеркнув особо, что «столь искренние и трогательные в правде своей строки» написаны «еврейкой, что чувства эти — чувства еврейки…». В следующей статье — «Единичный случай» он красочно живописует трогательно-сентиментальную картину приема родов восьмидесятилетним доктором-лютеранином в нищем нищего еврейском семействе, делая из сего сюжета далеко идущие выводы:
Всё это видит сверху Христос, и доктор знает это: «Этот бедный жидок вырастет и, может, снимет и сам с плеча рубашку п отдаст христианину, вспоминая рассказ о рождении своем», — с наивной и благородной верой думает старик про себя. Сбудется ли это? вероятнее всего, что нет, но ведь сбыться может, а на земле лучше и делать-то нечего, как верить в то, что это сбыться может и сбудется. А доктор вправе верить, потому что уж на нем сбылось: «Исполнил я, исполнит и другой; чем я лучше другого?» — подкрепляет он себя аргументом.
Далее следует трогательное до слез описание похорон доктор-а-«общечеловека», завершающееся пафосной этической декларацией о возможности дружбы иноплеменных народов, уничтожения путем бескорыстного служения людей друг другу всех предрассудков, а значит и «еврейского вопроса»: [ДФМ-ПСС. Т. 25. С. 89].
Подробно интертекстуальные особенности статей «Похороны “Общечеловека”» и «Единичный случай» разбираются в Гл. XI.
Возвращаясь же вновь к полемике Достоевского с его еврейскими оппонентами, — реальными (Ковнер) и воображаемыми (эмансипированное еврейство), отметим, что она являет собой классический пример парадоксальной диалогической ситуации. В своей «Исповеди» Лев Толстой проиллюстрировал ее в форме старинной притчи:
Есть старинная шутка о споре жидовина с христианином. Рассказывается, как христианин, отвечая на запутанные тонкости жидовина, ударил его ладонью по плеши так, что щелконуло, и задал вопрос: от чего щелконуло? от ладони или от плеши? И спор о вере заменился новым неразрешимым вопросом [ТОЛСТОЙ Л. С. 320].
Если отвлечься от литературной полемики и обратиться к реальной, а не сконструированной писательской фантазией жизни Достоевского, то здесь нельзя в очередной раз не подчеркнуть, что он, в отличие других писателей-современников, лично евреев практически не знал. Проживая в Ст. — Петербурге, где в 1860-е — 1880-е гг. возникла довольно большая и влиятельная еврейская община, Достоевский ни с кем из ее представителей отношений не поддерживал. Как консерватор-охранитель Достоевский не посещал также кружок издателя «Вестника Европы» М. М. Стасюлевича, где видные русские литераторы, философы и историки либеральных взглядов общались в частности с эмансипированными еврейскими интеллектуалами. А будучи завсегдатаем великосветских салонов он, однако же, игнорировал дом барона Горация Гинцбурга, являвшийся одним из центров интеллектуальной жизни столицы в ту эпоху.
Петербургский салон «придворного еврея»[492] барона Г. Гинцбурга, мецената и филантропа[493], посещали как придворные вельможи, так и лучшие представители передовой русской интеллигенции. Здесь часто бывали писатели И. С. Тургенев, И. А. Гончаров,
М. Е. Салтыков-Щедрин, П. Д. Боборыкин, прославленный юрист А. Ф. Кони, терапевт, основатель школы русских клиницистов, лейб-медик императорской фамилии С. П. Боткин, композитор и дирижер Антон Рубинштейн, художник И. М. Крамской, философ Владимир Соловьев, с которым, Гинзбурга связывали особенно доверительные и близкие отношениях. Все это были люди хорошо знакомые Достоевскому, а некоторые, даже состояли с ним в близких дружественных отношениях. Таким образом, дистанцирование от дома столь известной и влиятельной в придворных, общественных и литературно-художественных кругах персоны явно было со стороны Достоевского «знаковым» жестом, хорошо понятным современникам, и, по-видимому, в немалой степени способствовало закреплению за ним характеристики «юдофоб».
