Большая часть вещей была упакована и отправлена на арендованных грузовиках, а их нью-йоркский дом тем временем оборудовали для Хелен в соответствии с указаниями доктора Афтуса. Отъезд был намечен на третий день после следующей инъекции. Теперь, когда его вера в выздоровление Хелен снова окрепла, Бенджамин стал уделять больше внимания работе. Даже не имея информации из прямых источников (он все еще подчинялся позорной необходимости читать газеты), он чувствовал, что реорганизация финансовой практики, происходившая в Соединенных Штатах, несет в себе множество возможностей. Это было идеальное время, чтобы вписаться в новый порядок, устанавливавшийся после краха. И он, разумеется, продвигался вперед с приобретением «Фармацевтики Хабера». Он уже направил в Берлин своего представителя с письмом, в котором изложил свои намерения.
Бенджамин не был суеверен, но в день третьей и последней инъекции Хелен, накануне их отъезда, он присел на ту же скамейку перед входом. Ему было приятно ощутить после стольких недель бездействия, как сжималось время, что происходило всякий раз, как он погружался в работу. Если бы его спросили, он не смог бы сказать, о чем именно думал в течение того часа, однако его разум работал с невыразимой ясностью. В этом состоянии отвлеченной сосредоточенности, которая предшествовала всем его великим идеям в бизнесе, мир для него в каком-то смысле исчез. Он весь растворился в этом потоке обезличенных мыслей. Поэтому не сразу заметил доктора Афтуса, приближавшегося к нему осторожными шагами. Лишь присев рядом с Бенджамином, Афтус обрел для него реальность.
Доктор Афтус сложил ладони, позаботившись, чтобы пальцы обеих рук сошлись совершенно симметрично, затем развел ладони, сделал глубокий вдох и сказал, что в отдельных случаях цифры и статистика ничего не значат: каждая потеря абсолютна и не может быть преуменьшена ни прошлыми, ни будущими триумфами.
Бенджамин заморгал на слова доктора.
Вздохнув еще раз, доктор Афтус сказал, что сердце миссис Раск, работавшее перед этим так хорошо, не выдержало. Он понимал, что все его соболезнования будут напрасны, и, разумеется, был в распоряжении мистера Раска, если тот решит провести расследование.
Горы, земля, тело Бенджамина — все лишилось плотности и веса. Все стало пустым.
Он не встал со скамейки; это планета просела под ним.
Бенджамин вошел в здание и пошел по коридору к палате Хелен, удивляясь, что его ноги шагают по полу, а рука поворачивает дверную ручку.
Медсестры застыли. Он подошел к кровати. Они отступили.
Он поднял простыню так бережно, словно очищал кожицу с нежного фрукта. В лице Хелен не было ни намека на покой. Его искажала боль. Как и все ее тело. Бенджамин отшатнулся, пытаясь исправить ее образ у себя в уме.
Кто-то сказал о ее ключице. Он обернулся. Это была американская медсестра, та самая, которая вышла на крыльцо в слезах после прошлой процедуры. Она сказала, что судороги миссис Раск были так сильны, что она сломала ключицу.
К ТОМУ ВРЕМЕНИ, КАК БЕНДЖАМИН ВЕРНУЛСЯ в Нью-Йорк, было уже слишком поздно для соболезнований, открыток и поминальных служб. Мало кто осмеливался обращаться к нему; меньше было тех, кто отваживался что-то советовать. Те же, кому хватало на это храбрости, говорили, что ему надо продать дом — этот дом полон воспоминаний, и никто не может жить в таком месте, где повсюду витают призраки прошлого, какими бы добрыми и любящими они ни были. Бенджамин на это ничего не отвечал. Все комнаты оставались нетронутыми. Не как в музее. И не так, словно он ожидал, помешавшись от горя, что там случится нечто чудесное. Он почти не выходил за пределы своих комнат и кабинета. Остальные помещения были нужны ему просто потому, что без них вселенная стала бы беднее. Он не мог лишить вселенную комнат Хелен.
