Сам дом, однако, не занимал заметного места в мыслях Бенджамина. Если что-то и отражало его горе, так это удвоенный пыл, с каким он погрузился в работу. Он попытался провести одно из своих неприметных, но решительных вмешательств в рынок и сосредоточился в первую очередь на валютных манипуляциях. В соответствии с Чрезвычайным законом о банках Федеральная резервная система выпустила большие объемы денег, чтобы удовлетворить вероятные требования после наплывов на банки 1933 года. Почти одновременно правительство приостановило действие золотого стандарта, позволив доллару свободно перемещаться на внешних рынках. Используя свои огромные запасы золота по всему миру (и предвидя указы президента, регулирующие его продажу), Раск сделал сильную ставку против доллара, предполагая, что в результате эмиссии правительством огромного количества валюты ее стоимость обесценится. Он вложил значительные средства в фунт стерлингов, рейхсмарку и другие валюты, вплоть до иены. В первый момент рынки отреагировали на его вмешательство. Но со временем комплекс мер государственной политики благоприятно сказался на экономике, и прибыль Бенджамина оказалась незначительной. Он также решил, что Новый курс[16] обречен на провал и что Уолл-стрит пострадает от ряда нормативных актов, обусловленных Законом о ценных бумагах. Следуя этой интуиции, он решил повторить свою игру 1929 года и выставить короткие позиции в массовом масштабе. Еще не завершив этот маневр, он вынужден был признать, что просчитался. Рынок хорошо реагировал на действия правительства, и Бенджамину пришлось отступить. Его денежный убыток был не так велик, как урон, нанесенный его репутации. Люди на Уолл-стрит говорили, что его валютные спекуляции с самого начала были обречены и что его неудавшийся переворот на фондовом рынке, имитировавший его прежний успех, показал, что у него в рукаве была припрятана только одна потрепанная карта. Общественность в целом — или, по крайней мере, средний читатель финансовых страниц в газетах — была возмущена, увидев, что мистер Раск играет против восстановления страны.
Все это время миссис Бревурт фонтанировала горем, используя все социально приемлемые проявления траура. Она обнаружила неожиданный блеск в глубочайших оттенках черного и постаралась окружить себя особенно жалостливыми знакомыми с глазами на мокром месте, подчеркивавшими ее надменную скорбь, которую она именовала «благородной». Не исключено, что под этим несколько фарсовым спектаклем, рассчитанным на ее ближний круг, она испытывала неподдельную боль. Некоторые люди в определенных обстоятельствах пытаются скрыть свои чувства, чрезмерно раздувая их, и не понимают, что их нелепая карикатура в полной мере раскрывает все то, что была призвана завуалировать.
Как только Бенджамин вернулся, она что ни день стала бывать у него, даже если его не было дома. Она отдавала распоряжения по хозяйству, терроризировала прислугу и всем давала понять, что с ней надо считаться. Бенджамин, однако, был погружен в работу, оставлял проделки миссис Бревурт без внимания и редко виделся с ней. Но всякий раз, как ей удавалось втянуть его в разговор, миссис Бревурт прозрачно намекала, что могла бы переехать к нему — только родной Хелен человек сможет обеспечить Бенджамину комфорт и составить компанию, кто-то, кто не только знал
Со временем Бенджамину пришлось признать ужасающий факт: смерть Хелен никак не сказалась на его жизни. Ничто, по существу, не изменилось, кроме одного обстоятельства. Его траур стал всего лишь возведенной в абсолют моделью его супружества: и то и другое представляло собой извращенное сочетание любви и отстраненности. При жизни Хелен он был не в силах преодолеть разделявшую их пропасть. Но это не вызывало у него возмущения, а только побуждало искать все новые пути. Теперь же, пусть даже его любовь осталась прежней, пропасть между ними стала абсолютной.
