Он продолжал спонсировать благотворительные фонды Хелен и регулярно отчислять пожертвования оркестрам, библиотекам и художественным объединениям. Благодаря пожертвованиям и стипендиям ее имя стало синонимом совершенства — для любого композитора или писателя быть «достойным Хелен» стало знаком чести, и это чрезвычайно льстило Бенджамину. Однако он свернул работу ее фондов в области исследований новых методов психиатрии. С этим миром он больше не хотел иметь ничего общего. И хотя он в итоге отказался от идеи выкупить «Фармацевтику Хабера», он оставил себе акции компании — его чувства и прежде никогда не влияли на его деловые решения, и этот случай не стал исключением. Несмотря на провал доктора Афтуса, Бенджамин по-прежнему считал «Хабер» прибыльным предприятием, и оно действительно приносило устойчивый и впечатляющий доход. Судорожная терапия проложила путь к тому, что через несколько лет получит известность как электросудорожная терапия. Но к тому времени Бенджамин полностью вывел «Хабер» из фармацевтики (и отказался от этого слова в названии своего бренда), чтобы сосредоточиться на промышленной химии и получении государственных контрактов в разных странах.
Даже если бы Бенджамин довольствовался консервативным управлением своими активами, его состояние все равно было бы сопоставимо с экономикой небольшой страны. Но в годы, последовавшие за смертью Хелен, его увлечение кровосмесительными генеалогиями денег — капитал, порождающий капитал, порождающий капитал, — осталось неизменным. Он был все тем же умелым инвестором и все так же время от времени проявлял творческий подход. Тем не менее, несмотря на неуклонный рост его портфеля, у всех складывалось впечатление, что он находится в явном упадке, что в его подходе было что-то устаревшее. Он и близко не мог подойти к маржам своих золотых дней. В конечном счете, как твердили все, при таких деньгах не требовалось особого таланта, чтобы делать деньги. Одни считали, что он не мог приспособиться к новой политической реальности. Другие полагали, что он так и не оправился от потери жены. Многие говорили, что он просто постарел. Но большинство сходилось во мнении: он утратил чутье. Его мистическая аура померкла. Не стало того гения, который находил обогащение там, где другие находили разорение. Время Бенджамина Раска, судя по всему, подошло к концу.
Тем не менее он был все так же предан своему делу. И его поздние годы чем-то напоминали его ранние дни, когда он только начинал играть на бирже из родительского дома на Западной 17-й улице. Все, что он делал, — это работал и спал, часто в той же комнате. В развлечениях он не нуждался. Разговаривал лишь по необходимости. Друзей у него не было. Ничто его не отвлекало. Не считая скованности в движениях и легких недомоганий, имелось, пожалуй, лишь одно существенное различие между тем, кем он был и кем стал: если тот юноша верил, что пожертвует всем ради своего призвания, то этот пожилой человек был уверен, что честно дал жизни шанс.
Имя мое известно многим, дела — лишь некоторым, жизнь — отдельным лицам. Это никогда особо не заботило меня. Что важно, так это наши достижения, а не обсуждения нашей персоны. Однако, поскольку мое прошлое столь часто сплеталось с прошлым нашей страны, с некоторых пор пришел я к убеждению, что мне надлежит посвятить публику в рубежные моменты моей жизни.
Могу сказать со всей откровенностью, что пишу эти страницы не из страсти, столь обычной для людей моего возраста, поговорить о себе. В течение многих лет мне претили заявления любого рода. Это должно служить достаточным доказательством того, что я никогда не был склонен обсуждать на людях свои поступки. Большую часть жизни меня окружают сплетни. Я к ним привык и взял за правило никогда не опровергать никакие слухи и басни. Опровержение — это всегда форма подтверждения. Тем не менее признаюсь, что испытываю настойчивое желание обратиться к некоторым небылицам и отмести их, особенно после кончины Милдред, моей возлюбленной жены.
Столь многими своими достижениями я обязан присутствию в моей жизни Милдред, такому спокойному и надежному. Я вижу свой долг в том, чтобы память о ней не увяла и чтобы ее тихий нравственный пример не канул в Лету. С любовью я рисую здесь портрет жены, смирившись с тем, что он не сможет в полной мере передать ее достоинство, чистосердечие и грацию.
Есть и другая причина, побудившая меня собрать свои мысли и воспоминания в эту книгу. Вот уже около десятилетия наблюдаю я прискорбный упадок не только в деловой активности нашей страны, но и в духе ее народа. Там, где некогда обитали упорство и прозорливость, ныне бродят апатия и отчаяние. Там, где царила уверенность в себе, теперь ютится нищенская покорность. Рабочий человек низведен до попрошайки. Порочный круг сковал наших трудоспособных мужчин: они все больше полагаются на правительство, дабы облегчить невзгоды, вызываемые этим же правительством, не сознавая, что такая зависимость только утверждает их плачевное положение.
