Однако лет шесть назад я заметила, что ставни на окнах открыты. Несколько недель спустя в «Таймс» появилась заметка о том, что после затяжного судебного разбирательства насчет наследства наконец-то начнутся работы по превращению дома в музей, чем он и должен был стать после смерти Эндрю Бивела. Вскоре после этого особняк обнесли лесами и обернули сеткой. Начались ремонтные работы. Года два спустя, весной 1981-го, в каждом нью-йоркском издании появились статьи о Бивел-хаузе, новейшей «жемчужине» города, историческом «сокровище» и культурной «драгоценности». «Нью-Йоркер» попросил меня написать что-нибудь о новом открытии дома, не зная, что я когда-то имела к нему отношение. Я отказалась.
Прошло четыре года. Ажиотаж вокруг Бивел-хауза поутих, и здание стало очередной знаковой остановкой на Музейной миле. Я и сама позабыла о Бивел-хаузе. Живя в центре города, я обнаружила, что мне достаточно легко избегать этого здания, и даже сумела изгнать его образ из памяти. Бывало, что случайная цепочка ассоциаций возвращала мои мысли к нему, вновь пробуждая любопытство. Всякий раз, как я навещала подругу или бывала по делам в Верхнем Ист-Сайде и оказывалась в этой части Пятой авеню, я останавливалась у вычурного забора, отделяющего садик от тротуара, и смотрела на окна. Ох уж эти нелепые новые шторы с огурцами. И все же, подчиняясь безмолвному суеверию, я старалась держаться подальше от входа на Восточной 87-й улице.
Но затем, несколько месяцев назад, примерно в то же время, когда мне исполнилось семьдесят, я случайно прочитала в журнале «Смитсониан», что Фонд Бивела недавно разместил в своем собрании личные бумаги Эндрю и Милдред Бивел. «Архивы включают переписку, календари-ежедневники, альбомы с вырезками, описи имущества и записные книжки, документирующие жизненный путь мистера и миссис Бивел, — говорится в краткой статье. — Эти материалы дают уникальную возможность проследить историю пары, благотворительное наследие которой продолжает и по сей день формировать общественную и культурную жизнь Америки».
Возможно, мое недавнее семидесятилетие повлияло на то, что подобная новость — о том, что эти документы выставлены на всеобщее обозрение, — заметно подействовала на меня. Я никогда не придавала особого значения годовщинам и круглым датам. Тем не менее я не могла перестать думать о событиях, формировавших мою писательскую жизнь на протяжении почти пяти десятилетий. Ведь все это началось для меня с бумаг Бивела.
