Передо мной сейчас лежит единственный экземпляр этой книжки. Аккуратное издание ин-октаво[23]. Скорее брошюра, чем книга. Голубая обложка выцвела за годы, отчего слова черным шрифтом чересчур выделяются. Думаю, шрифт представляет собой разновидность Бодони. Слова на поблекшем небесном пейзаже расставлены довольно свободно:
Мой отец напечатал ее и переплел. В единственном экземпляре.
Кроме того, он печатал мне на дни рождения и в честь завершения учебного года поздравительные плакаты, как правило, украшенные немудрящими гравюрами на дереве. Иногда, не пойми с чего, он печатал мне визитные карточки с диковинными профессиями: «Айда Партенца, Меццо-сопрано»; «Айда Партенца, Метеоролог»; «Айда Партенца, Главный почтмейстер». Примерно в то же время он тайком собрал часть моих школьных сочинений и напечатал книжку под названием «Эссе».
Одно время, в тот же период, мы с отцом издавали и печатали газету — «Еженедельник Кэрролл-Гарденс», сфальцованный лист, выходивший отнюдь не каждую неделю. Я опрашивала владельцев магазинов, полисменов и соседей, набирая материал, касавшийся в основном рождений, потерявшихся домашних животных, людей, въезжавших в соседние здания и выезжавших из оных, и так далее. Также газета включала выдержки из официальных новостей (для каждого номера я собирала вырезки в альбом), главы романа с продолжением (я писала его под псевдонимом Кэролайн Кинкейд), гороскоп (полностью вымышленный) и другие пестрые, произвольные разделы. Ни один номер этой кратковечной газеты не сохранился.
Перелистывая страницы «Семи рассказов», я всегда задаюсь вопросом. Почему отец сохранил мои многочисленные орфографические ошибки — из уважения к моему писательству или просто потому, что не видел их? Я подозревала последнее, но так и не осмелилась спросить. С самой его смерти я испытываю необъяснимое чувство, что эти ошибки сближают нас. Что мы в них перекликаемся.
Около 1966 года, через несколько лет после смерти отца, я написала о нем эссе, включенное в мою четвертую книгу, «Стрела против ветра»; название я позаимствовала (и слегка изменила) у сборника поэзии Артуро Джованнити. В своем эссе я вспоминаю, как этот поэт способствовал нашей с отцом дружбе. Когда мне было лет десять-двенадцать, мы с отцом развлекались тем, что читали его стихи, обычно после обеда, и до слез хохотали над ними. Он ни во что не ставил Джованнити, несмотря на доброе сердце поэта и еще более добрые побуждения. Потому что, как говорил отец, худшая литература всегда пишется из лучших побуждений. Так что я привыкла ни во что не ставить его поэзию.
Последняя строфа «Утопии», обращенная к «Мастеру», дает хорошее представление о стиле Джованнити:
По просьбе отца я выспренно декламировала подобные вирши, с театральным пафосом, стараясь выделять все архаичные слова и топорные рифмы жутким итальянским акцентом и жестикуляцией. И мы покатывались со смеху.
Теперь же, спустя годы после публикации эссе об отце, я снова вспоминаю нашу с ним жизнь. И снова мне на ум приходят чтения стихов Джованнити. Хотя кое-что видится мне иначе. Наши пародии за кухонным столом предстают в другом свете. В моем неистовом, почти злом смехе я различаю иной призвук. Теперь я понимаю, что смеялась вовсе не над поэтом.
