По мере чтения, однако, центр моего внимания сместился с содержания на прозу как таковую. Эта книга была непохожа на те, что меня заставляли читать в школе, и на романы тайн, что я брала в библиотеке. Позже, когда я наконец поступила в колледж, я смогла проследить литературные связи Ваннера и рассмотреть его роман с формальной точки зрения (при том что его никогда не включали в списки литературы на курсах, которые я посещала, поскольку его книги не переиздавались и достать их было очень непросто). Так или иначе, на тот момент я впервые открыла для себя такой язык. И он заговорил со мной. Я впервые читала произведение, существовавшее в туманной области между интеллектуальным и эмоциональным. С тех самых пор я воспринимаю эту неоднозначную территорию как исключительную область литературы. В какой-то момент я также поняла, что эта неоднозначность может сработать только в сочетании с неукоснительной дисциплиной, проявлявшейся в спокойной точности предложений Ваннера, в его непритязательном словарном запасе и нежелании прибегать к риторическим приемам, отождествляемым нами с «художественной прозой», сохраняя при этом свой отличительный стиль. Он словно намекает, что ясность — лучшее место для скрытого смысла: словно некий прозрачный объект вложили между другими. За прошедшие годы мой литературный вкус претерпел изменения, и для меня важнее стали другие книги. Но Ваннер первым показал мне эту неуловимую область между разумом и чувствами, вызвав желание исследовать ее в своем творчестве.
Позже я прочту некоторые обзоры, вышедшие после издания книги. И хотя большинство из них были в целом хвалебными («Нэйшн» включил роман в «Примечательные книги года», а кроме того, он попал в «Рождественский список книг для читателей „Харпера“»), реакция была не столь единодушно положительной, как заявлял Бивел. Один из немногих однозначно восторженных обзоров появился в «Атлантике». Приведу выдержку:
Наш канон изобилует произведениями, посвященными шику и безудержному потреблению, манерам в корсете и необузданной эксцентричности тех, кто живет в роскоши. Лишь немногие романы, подобно «Обязательствам», показывают реальный процесс накопления капитала. И даже те повествования, что притязают на критику роскоши и неравенства, почти всегда оказываются ослеплены чрезмерной алчностью, которую берутся развенчивать, — этой ловушки мистер Ваннер умело избегает.
Но были и разгромные рецензии. Некоторые критики называли роман посредственным («Нью репаблик» заклеймил его «эпигонским») и отмечали несомненное влияние Генри Джеймса, Констанс Фенимор Вулсон, Аманды Гиббонс и Эдит Уортон. «Нью-Йоркер» обозвал его обычным
Едва дочитав «Обязательства», я стала перечитывать. Из краткого общения с Бивелом мне уже стало ясно, что между ним и Раском имелись различия, и это ощущение будет только усиливаться в ходе многих наших разговоров в последующие недели. Бивел был более раскрепощен, менее скрытен и сдержан, чем его литературная инкарнация. В целом они были словно два далеких родственника.
Фрагменты, описывающие финансовые операции Раска, потребовали от меня приложить определенные усилия, но даже если я в то время не понимала многих терминов в романе Ваннера, общая суть этих операций была достаточно ясна. Пусть действия Раска с трудом укладывались у меня в уме, я не сомневалась, что они имели под собой реальные основания. И сам Бивел подтвердил это в ходе наших встреч. Несколько раз он говорил мне со спортивной гордостью, как дальновидность позволяла ему обходить конкурентов, фактически съедая их, и как позже, в 1929-м, он перехитрил весь рынок, заставив многих играть против самих себя, и сделал на этом состояние. Работая с Бивелом, я просматривала газеты и книги тех лет, и все они подтверждали и описывали в мельчайших подробностях большинство финансовых операций, происходивших как в романе (не без неточностей и вольностей), так и в рассказах самого Бивела (не без приукрашиваний и самовосхваления). Более того, я обнаружила, что и Ваннер, и Бивел вторили некоторым из этих публикаций в своих историях.
