Доверие полностью

Для меня центральной фигурой в книге стала Хелен, жена Бенджамина Раска. Почти сразу я стала отождествлять себя с ней. У нас обеих была склонность к одиночеству. У обеих почти не было друзей. У обеих были властные и неадекватные отцы, помешанные на непропеченных догмах. Обе мы были молодыми женщинами, тянувшимися к свету из узких расселин, надеясь постепенно расширить их и вырваться. И я чувствовала, что Ваннер, неизменно сохранявший уважительную дистанцию, понимал Хелен, а через нее и меня. Возможно, потому, что эта история вызывала во мне такой личный резонанс, заключительная часть романа выводила меня из себя. Зачем Ваннеру понадобилось расправляться с Хелен? Зачем подвергать таким мучениям в последние моменты жизни? И, самое главное, зачем делать ее сумасшедшей? Он, очевидно, позволил себе немало вольностей с историей Милдред Бивел и мог бы наделить ее любой судьбой. Так зачем же это? Зачем разрушать ее разум?

Оглядываясь назад после стольких лет, я все еще помню основное чувство от погружения в этот роман. Прочитав его, я поняла, что готова к первому интервью с Эндрю Бивелом. И что еще важнее, хоть это и был художественный вымысел, книга меня убедила, что я теперь знаю некую глубинную правду о его жизни. Я еще терялась в догадках, в чем эта правда может заключаться, но это не мешало мне считать, что я имею над Бивелом некую власть.

Под гипсовыми медальонами и гирляндами поставили билетную кассу. Возле камина баннеры рекламируют различные выставки. «Золото, серебро, бронза: декоративно-прикладное искусство Америки на рубеже веков». «Вниз по кроличьей норе: иллюстрации викторианских детских книг». Цветочный освежитель воздуха. За вестибюлем — холл, ставший сувенирной лавкой. По лестнице взбегает ковровая дорожка с нелепым узором. Я узнаю настенные бра с позолотой. Узнаю консоль с мраморной столешницей. Узнаю стулья с прямыми спинками, только теперь подлокотники перетянуты красным канатом.

Сама удивляюсь своей приверженности прошлому и неожиданному возмущению. Архитекторы, проводившие в доме ремонт, превращая его в музей, приняли предсказуемое решение нарушить первоначальную атмосферу beaux arts беззастенчиво современными стеклянными кубами и сгладить избыточную вычурность оригинального дизайна с помощью строгих прямых линий. Все надписи выполнены простым шрифтом без засечек, с анахроническим пренебрежением к окружающей роскоши.

Меня озадачивает мое недовольство, нетерпимость к этим новшествам, поскольку, придя сюда впервые, я решила, что такой интерьер вопиюще вульгарен. Теперь я должна была бы радоваться, что с ним так вольно обошлись. Однако это обновление только усилило мое неприятие дома Бивела.