— История того не случилась в одночасье. Когда мы с собратьями принесли Андрасте в сие святилище, то поклялись вечно защищать Её и оберегать Её память. Сменялись поколения, и я смотрел, как мантии моих собратьев переходили к их потомкам. Веками они стойко исполняли свой долг, но ныне сбились с пути и забыли свои клятвы. Они забыли, что Андрасте была лишь посредницей, и ни слова не говорят о Создателе. Лишь о фальшивой Андрасте. Это великий грех. Предок того, кто именуется Колгримом, положил сему начало. Он объявил себя пророком возрождения, но не все с ним согласились. Слышал я немало криков и стенаний, сквозили в них и ужас, и боль, и вскоре всё затихло. И теперь потомки моих собратьев поклоняются дракону, ибо вид его величественен, нашли они в нём замену Создателю и сгинувшей навек Его Невесте.
Страж Праха говорил с глубокой печалью, и Элиссе стало его всем сердцем жаль. Его служба, его долг уже многие годы были теперь одиноки. Ныне он не человек, лишь дух, чьё существование подчинено только одной цели.
— Ну, а вы, паломники? — вдруг снова посмотрел он на спутников. — Вы пришли поклониться Андрасте? Если ваша вера искренна, то ваше желание исполнится: вы сможете взглянуть на Урну и Праха взять щепоть.
Он знает… — с облегчением выдохнула Элисса. Она беспокоилась о том, дозволит ли дух унести часть Священного Праха с собой, но он и впрямь, зная их намерения, готов их пропустить.
— Но путь веры одинок, и лишь по одному я дозволю войти, — неожиданно сказал он. — Каждого, кто к Урне желает пройти, храм испытает, проверит искренность их веры, душу обнажит, и коль паломник чист, ему дорога открыта. Если ж нет…
— То что тогда? — осторожно спросил Алистер.
— То дальше он не пройдёт, — закончил Страж Праха.
— Тогда зачем тащиться всем? Одного достаточно, — заявила Морриган, о чьей «вере» и так было известно.
— Как вы решите, — кивнул Страж Праха.
— И если уж кому и идти, то тебе, Элисса, — закатила глаза Морриган. — Или Алистеру. Он идиот, и в его душе глубоко копаться не надо.
— Эй!
— И чего нам надо было всем мимо дракона красться? — пробормотал Зевран.
— Прежде чем вы пойдёте, я должен задать вопрос, — Страж Праха посмотрел в глаза Элиссе, и у неё перехватило дыхание. — Я вижу, ты шла сюда нелёгким путём. Этот путь отмечен страданьями — твоими и страданьями других. Ты оставила отца и мать в руках Рендона Хоу, зная, что он не будет милосерден. Считаешь ли ты, что виновна перед родителями?
Элисса отвела взгляд. Потусторонний свет глаз Стража проникал в её суть и вытаскивал наружу ту боль, что она похоронила. Кусланд сделала выдох и снова подняла глаза, прямо отвечая на взгляд.
— Если вам ведомо моё прошлое, то, верно, и ответ вы тоже знаете.
Больше Элисса не сказала ничего, но по её лицу ответ ясно читался.
Морриган деловито скрестила руки на груди.
— Есть ли религия, которая не приправляет веру виной, как обжора — специями блюдо? Я таких не знаю, — тихо фыркнула колдунья.
— И что дальше? Самобичевание? Сколько можно доказывать раскаяние? — подал голос Зевран, и Страж Праха обратил свой взор на него.
— Эльф-антиванец. Многие пали от твоей руки. Но жалеешь ли ты о ком-нибудь больше, чем о женщине по имени…
— Стой, откуда ты?.. — резко нахмурился Зевран.
— Мне многое ведомо. Ответь. Жалеешь ли?
— Да! Если тебе так нужно знать: да! Жалею! И хватит об этом.
Зевран отвернулся. Элисса впервые видела его таким. Ничто ранее не могло его расстроить: ни провал задания, ни близкая смерть, — но было в его прошлом что-то особенно печальное, о чём никто не знал. Однако не успел никто подумать об этом, как Страж Праха задал следующий вопрос:
— Винн, чародейка Круга. Вдруг ты лишь орудие для распространения слова Круга и Церкви? Сомнения не гложут твою уверенность?
— Ты придаёшь утверждению форму вопроса, хотя отлично знаешь ответ, — смело ответила чародейка. — Увиливать нет смысла? Да, я порой сомневаюсь. Только дурак может быть всегда уверен в себе.
Страж Праха многозначительно кивнул и посмотрел на Стэна.
— Можешь требовать свои ответы хоть до скончания веков, дух, — не смутился кунари.
— Стэн из бересаада. Ты пришёл в эту страну как гость, но в приступе слепого гнева убил семью, что дала тебе приют. Признаёшь ты вину в том, что выставил кунари в дурном свете?
Слова Стража затронули в Стэне то, что он стремился не показывать, чего стыдился, но вопрос был задан, и ответ ясен:
— Я всегда признавал свою ошибку.
— А ты, Лелиана? Ты утверждаешь, что с тобой говорит Создатель? Ведь, как известно, Он покинул нас. Он говорил с одною лишь Андрасте. Не думаешь ли ты, что Ей равна?
— Никогда я такого не говорила! Я… — почти обиделась монахиня.
— В Орлее ты была видной особой, — продолжал дух. — Боялась ты утратить себя в Лотеринге, сделаться мужеподобной старухой и сгинуть в небытии. Твои братья и сёстры бранили тебя за твои слова о видении. Ты страдала, но втайне наслаждалась. Это стало твоей особой чертой. Ты жаждешь внимания, пусть даже злого.
