Люди в камуфляже торопливо развели огонь и бросили туда несколько белых свёртков, замотанных в прозрачный полиэтилен. Один достал фотоаппарат Nikon и стал сосредоточенно фотографировать. Сделав несколько снимков и немного постояв над пылающим костром, люди сели в машину и уехали. Костёр ещё оставался гореть.
Ломоносов и Серый, наблюдавшие за происходящим, проводив испуганными взглядами уехавший уазик, встали во весь рост и пошли к костру. От костра воняло плавившимся полиэтиленом. Освободившееся кое-где от пут упаковки белое вещество горело. Серый принялся затаптывать огонь.
– Зачем ты это делаешь? Пусть себе горит, – удивился Ломоносов.
– Ага, горит. Нам это ещё пригодится, – с полной уверенностью в своих словах заявил Серый.
– А что это? – поинтересовался друг, вглядываясь в костёр.
– Не знаю. Какой-то наркотик. Я видел, как цыгане такое же наркоманам продавали, те даже тряслись все, так оно им нужно было, – серьёзно ответил Серый.
– Но мы же не наркоманы, слава Богу. Зачем нам-то? Надеюсь, ты не собираешься его пробовать? – настороженно спросил Ломоносов, глядя, как Серый, наклонившись над затушенным костром, бережно складывает себе в карман оставшееся нетронутым пламенем белое вещество. Тот вдруг резко поднял голову и посмотрел на Ломоносова. В глазах Серого читалась какая-то непонятная смесь чувств, видно было, что он разозлился и в то же время чем-то сильно огорчён.
– Я не хочу жить как зомби, быть живым трупом. Жить, чтобы всё моё тело стало гнить, чтобы меня изнутри ломало и мне выворачивало кости, чтобы я перестал видеть, что происходит вокруг, чтобы мне стали не нужны мои друзья… Я не хочу умереть, так как умерли мои родители, – с нескрываемой грустью закончил свою сбивчивую речь Серый и замолчал. Было заметно, что он борется с наступающими на глаза слезами и пытается их удержать, чтобы они предательски не покатились по щекам. Слёзы, заполнив глаза, затуманили взор, и, ничего не видя, Серый уселся на землю. Пришлось размазывать их грязной рукой по чумазому лицу. На щеках появились светлые полосы.
Всё это время Ломоносов стоял в оцепенении и молча смотрел на товарища.
– Серёга. Прости. Я не знал, – прошептал Ломоносов, впервые, пожалуй, назвав друга по имени, и сел рядом с ним, приобняв того за плечи.
– Да, ладно. Ты-то тут причём? Не ты же моих родителей заставлял эту дрянь пробовать, – сказал Серёга, шмыгая носом, указывая кивком головы на белую массу в костре. Им их друг предложил попробовать, сказал, что ничего страшного не будет. Зато «покайфуете». Вот они и попробовали, поверили ему. А уже на следующий день им снова захотелось. Да так, что боли во всём теле начались. Помню, мама умоляла отца, чтобы он ещё у своего друга попросил, что всё у неё болит. А тот уже просто так угощать не захотел. Сказал: покупайте. Вот и началось. Каждый день одно и то же. Я ещё маленький совсем был. Три года. На работу родители ходить перестали. Одно было в голове – уколоться им надо было. Про меня вообще забыли. Могли уйти и одного бросить дома. Я помню себя, что сижу на диване и плачу, страшно одному и есть жутко хочется. Так и жили три года, пока соседи, когда я опять дома один на несколько дней остался и ревел, не вызвали милицию. Те приехали, дверь сломали, походили по нашей грязной пустой квартире, родители тогда уже всё из дома продали, наркотики-то не на что было покупать. Короче, забрали меня в милицию, а оттуда в детский дом. Вот так. Мне эти наркотики всё жизнь сломали. А ты говоришь: «Пробовать». Да я их ненавижу! Они у меня родителей отняли! – выкрикнул Серёга и со злостью пнул ещё тлевшие свёртки.
Ребята сидели молча несколько минут, уставившись на зловещие белые пакеты. Ване, а так звали Ломоносова, даже показалось, как из одного из пакетов вылез маленький рогатый чёрт и, тряся своей козьей бородкой, глядя на Серого, зловеще расхохотался, оголив свои жёлтые клыки.
Мальчишка вздрогнул и очнулся от оцепенения.
– Ты никогда мне не говорил о своих родителях, – печально сказал он.
– Да хвастаться нечем… – тускло откликнулся Серёга.
– Родителей надо любить любых. И даже наркоманов, – серьёзно сказал Ваня.
– Даже, если они тебя бросили умирать от голода? – со злостью спросил Серый.
– Да, – твёрдо ответил его товарищ.
– Не знаю, я, если честно, и жалею их и очень злюсь, – задумчиво продолжил Серёга.
– А где они сейчас? – спросил Ломоносов.
– Там, – показав пальцем на небо, сказал Серёга. – Слушают, наверное, сейчас нас. Может, им хоть там теперь стыдно, что бросили ребёнка, – с надеждой в голосе произнёс как-то непривычно тихо.
– Конечно, стыдно. Ведь они любят тебя, – уверенно сказал Ваня.
– Ты думаешь? – переспросил Серёга.
– Уверен. Все родители любят своих детей, – заверил Ваня. – Просто твои не умели сопротивляться. Они не хотели бороться за себя, за тебя… Ладно, пошли домой. И выбрось эту пакость из своего кармана, – скомандовал Ваня.
– Да я хотел денег заработать, продать цыганам, – вопрошающе глядя на друга, ответил Серёга.
– Чтобы ещё чьи-то родители умерли? – сердито спросил Ваня.
