– Очень мало. Думаю, в Уэльсе его любят не больше, чем любого англичанина, но от тех, кого он преследует, хорошего в любом случае ждать не приходится… Вы по нему скучаете?
– Я бы назвала вас ревнивым, да вы не рассмеетесь, – ответила Цинтия. – А вообще-то я хотела бы заглянуть к Мэри, если будет возможность.
– Не просто на чай, полагаю?
– Да. – Цинтия побарабанила пальцами по набалдашнику трости. – Я пытаюсь придумать, что можно сделать для Анны. Ее невозможно убедить, что некоторые женщины просто не созданы плодовитыми… а тут еще пример многочадных вудвилловских дам… Она готова сменить веру, и сделать операцию, и что угодно еще. Думаю, она охотно бы умерла, лишь бы дать Ричарду еще сына. Нет, – отрешенно продолжала Цинтия, – этого я не допущу… но, полагаю, если бы мы смогли ее понести… – Она резко рассмеялась. – То есть если бы она понесла… Что я такое несу? Наверное, я устала сильнее, чем думала.
– Мы все устали, – спокойно ответил Хивел. – И на сей раз я не буду спорить. Поедем. И если мы хотим помочь Ричарду и Анне, лучше поспешить, пока Тидиру не задул попутный ветер.
Джеймс Тирелл, все еще в сапогах со шпорами, вошел в тронный зал и поклонился королю Ричарду Третьему.
– Какие новости с побережья? – спросил Ричард.
– Тидир отплыл. Три дня назад из Бретани.
– Но была непогода… – начал Дими.
– У него колдун, – ответил Тирелл, – и береговая охрана говорит, он открыл дыру в штормах и провел корабли через нее. Где милорд колдун Передир?
– Сейчас – на полпути к Уэльсу. – Дими повернулся к королю. – Если я поскачу за ним…
– Нет времени, – сказал Ричард, – даже если рассчитывать, что вы найдете их след. Дик, где собирается высадиться Тидир?
– В Пембруке, если верить бумагам Колингборна, – ответил Ретклифф. – Но это большой отрезок побережья.
– Верно… однако это значит, что он хочет захватить не Уэльс. Он пойдет на Лондон, собирая по пути драконьих бунтовщиков… А раз так, нам надо в Ноттингем. И когда он свистнет своих робингудов… мы ощиплем с них перья. – И король ударил кулаком по ладони.
– Что это за ужас, во имя Госпожи? – спросила Цинтия.
– Драконий след, – ответил Хивел.
Здесь прошла армия. По всей дороге валялись рваные ремни, проломленные бочонки, прохудившиеся заплечные мешки, из которых вываливалась испорченная еда. Цинтия заметила между колеями что-то блестящее, нагнулась и подняла. Она повертела медальон в пальцах.
Следующие несколько миль она несла его в кулаке. За это время они с Хивелом не обменялись ни словом. Потом Цинтия споткнулась, глянула на диск и резким движением отбросила его в кусты. Она тяжело оперлась на трость.
– Мне… почти хотелось за ним идти, – сбивчиво проговорила она. – Куда-то… куда он ведет.
– А если бы вы к сегодняшнему дню носили его несколько месяцев, – ответил Хивел, – и пошли бы. Вас беспокоила нога?
– Нет, я… Нет, не беспокоила. Я перестала хромать, да?
– Вы не чувствовали боли, но я слышал, как хрустит кость.
– Почему вы… почему мы не забирали их у людей, когда были тут? Мы гонялись за этими треклятыми медальонами два года, а надо было в голос кричать, что они такое.
– Нет. Тот, кто их изготовил и заколдовал, хотел, чтобы их изымали. Чем больше, тем лучше. Поступи мы так, местные жители еще ревнивее хранили бы те, что сумели сберечь, или вовсе делали бы их сами, а оковы, в которые человек заковал себя по собственной воле, разбить труднее всего.
– И все-таки мы могли что-нибудь сделать.
– Мы и делали, – с улыбкой ответил он. – Все, кого исцелила дама, именуемая Рианнон, и все, кто обменялся медальонами с ее спутником-колдуном, если и уйдут с этой армией, скоро решат, что дома лучше…
Хивел замер на полушаге и поднял взгляд на белую вершину Минидд-Троэд.
– Хивел, что случилось?
– Это… не знаю, – очень тихо проговорил он. – Дом Мэри огражден от… многого… я ничего не вижу.
Цинтия прикоснулась к нему. Руки у него дрожали, на лбу выступил пот.
– Поспешим, – сказал он, что было совершенно излишне.
Когда они дошли до Ллангорса, солнце стояло уже высоко. В поселке было необычно тихо, ни одной лошади на улицах, ни единого мула. На двери гостиницы кто-то написал мелом: «УШЛИ СРАЖАТЬСЯ ЗА УЭЛЬС».
– Рианнон, помоги моему сыну! – раздался голос у них за спиной. Женщина в черном вдовьем платье догнала Цинтию с Хивелом и упала на колени: – Рианнон, Гвидион, помогите моему сыну.
– Я не богиня, – ответила Цинтия на самом простом валлийском, – но я… целительница, и если твой сын болен, я буду рада ему помочь.
Идя за вдовой, они миновали еще нескольких стариков и старух; те осеняли их знамениями, а некоторые кланялись или даже вставали на колени. Молодых было совсем мало: женщины остервенело трудились в огородах либо нянчили младенцев, мужчины отводили глаза, а другие и вовсе смотрели сквозь Цинтию и Хивела, будто не видя их.
Сыну вдовы было лет двадцать. Он сидел на табурете посреди кухни, одетый в истертую кожаную куртку. Через плечо у него висела перевязь с пустыми ножнами.
