Сидел он совершенно неподвижно и очень прямо, положив руки на колени. Открытые глаза смотрели в пустоту, на лице застыла блаженная улыбка сельского дурачка.
Цинтия обратилась к Хивелу по-итальянски:
– Если вы это имели в виду…
– Нет.
Цинтия покусала губу, кивнула, затем спросила вдову:
– Давно он такой?
– Вернулся ночью, – ответила женщина. – Ушел вчера утром с друзьями. Сказал, гордится, что с ним отцовский меч, а на плечах куртка, в которой дед воевал во Франции… но пришел без меча, и я ничего не пойму. Как по-вашему…
Цинтия сунула руку ему за пазуху, вытащила кожаный шнурок с драконьим медальоном. Парень все так же смотрел в пустоту.
Цинтия бросила медальон через порог кухни.
Ничего не произошло.
Она положила руку парню на лоб и отчетливо произнесла:
– Война окончена. Ступай домой.
Сын вдовы заморгал, встал с табурета и объявил:
– Матушка, я пойду посплю, а потом вскопаю огород.
Он вышел из кухни.
– Ох, – выговорила вдова.
– Не знаю, – в изумлении обратилась Цинтия к Хивелу, – но может быть… – Она повернулась к вдове: – Ты сказала, он был таким… с ночи… Вы не ходили к иешитской целительнице? Мэри Сетрайт?
– Ой, что вы, госпожа, – испугалась женщина. – Нет, мы бы никогда… пожалуйста, не наказывайте его за это! Его дед против них воевал во Франции, и он доброй веры, правильной…
Цинтия, хромая, вышла из кухни и прислонилась к столбу ограды. Хивел появился следом, неся ее трость.
– Нет, – обреченно проговорила она. – Хивел, вы сказали, она от всего ограждена… Хивел, что вы видели утром на дороге?!
– Я ничего ясно не видел, – ответил он и двинулся прочь от дома.
Вдова кричала благодарности им вслед.
Еще издали они увидели у домика Мэри не меньше десятка мужчин и женщин. Все они застыли неподвижно и смотрели в никуда. Некоторые сидели на траве, уставясь на плывущие облака, кто-то лежал на земле, сосредоточенно разглядывая одинокую говешку.
Один мужчина встал на колени у ручья, очевидно, с намерением попить, да так и не поднял лицо от воды. Другой сидел на корточках под свесом соломенной кровли; в руке у него был факел, солома над ним закоптилась. Однако факел прогорел до его пальцев, а крыша так и не вспыхнула.
Цинтия стояла во дворе, озираясь. Всякий раз, чувствуя тошноту и головокружение, она опиралась на трость и думала про стилет в нефритовом набалдашнике.
– Цинтия, – позвал Хивел из открытой двери дома.
Она сделала шаг, увидела его лицо.
– Вы не хотите, чтобы я входила.
– Да.
– Мэри там?
– Да.
– Тогда я войду.
– Знаю.
Она вошла и увидела Мэри. Дикий вопль вырвался из горла Цинтии. Она занесла палку над головой женщины, которая отупело сидела у камина, по-прежнему держа в ослабелой руке молоток.
Однако кто-то словно поймал и удержал ее руку. Цинтия замерла.
Наконец она выговорила:
– Это ее проклятие, Хивел? То, что с ними со всеми?
– Ее благословение, думаю. Мы забываем, что тот, кто может проклясть, может и благословить. Думаю, она пожелала им… покоя.
– Абсолютного покоя? – спросила Цинтия, глядя на застывших истуканами людей. – Пока они не умрут от голода и не рассыплются в прах?
– Возможно.
– И правильно. А теперь помогите мне найти, чем выдернуть гвозди.
Они похоронили Мэри неподалеку в лесу и забросали холодной землей. Цинтия стилетом из трости наделала в почве ямок и посеяла семена тимьяна и розмарина – отметить могилу. Она согласилась, что Мэри хотела бы оставить свой дом приютом для всех, кому нужен кров.
– А что с ними? – Хивел указал на замерших в покое людей.
Цинтия долго на них смотрела и наконец сказала:
– У меня ведь нет выбора?
– Думаю, есть. Именно поэтому вы можете их освободить.
Цинтия поежилась от несуществующего ветра, подошла к мужчине, который сидел, привалившись к поленнице. В одной руке у него был топор, в другой – медальон. Цинтия отбросила медальон прочь.
– Иди домой, – тихо сказала она. – Мы тебя прощаем.
Мужчина заморгал и уставился на Цинтию. Потом выронил топор, встал и неверным шагом побрел к Ллангорсу.
Цинтия разрезала шнурок на шее у женщины, отбросила медальон.
– Иди домой, все позади… Иди домой, отдыхай. Идите домой, вы прощены.
Король Ричард смотрел из замковой башни Ноттингема на восток. Не на юг, где щетинились копьями городские улицы и раскачивались на виселицах тела, и не на север, где над Шервудским лесом еще поднимались дымки, и уж точно не на запад.
– Так кто у него есть? – спросил Ричард, сжимая пальцы левой руки.
– Несколько изгнанников, кое-кто из родичей, – ответил Тирелл. – И все бежавшие к нему смутьяны. Это будет его гвардия, человек сто, настоящие воины. Затем бретонцы, частью наемники, частью мелкие дворяне, которые зовут Тидира «Артуром, пришедшим дать нам волю».
– В Бретани тоже в него верят? – без особого удивления спросил Дими.
– Он был спасителем Бретани еще до битвы при Бадонском холме, – рассеянно ответил Ричард. Затем вновь обратился к Тиреллу: – И?
– И византийцы.
– Точно они? – спросил Дими, опередив Ричарда.
– У них орлы и развевающиеся знамена. Целая центурия копейщиков, и все наконечники блестят.
