– Надеюсь, вам не понадобится слишком много целительства, – ответил Хивел, – а магия вредит всегда.
Ричард повернулся к Димитрию:
– Видите? Он по-прежнему так со мной говорит. Доброй дороги и общества, Передир. Добрых дней и снов, доктор Риччи.
Димитрий подсадил Цинтию на лошадь, Хивел медленно забрался в седло.
Грегор – он был в плаще поверх туго подпоясанной мантии, солнце отражалось в его очках – протянул руку и задержал в воздухе, не пытаясь коснуться Цинтии. Несколько мгновений все было тихо и неподвижно, только шелестел ветер.
Цинтия вложила ладонь в руку Грегора, тот поцеловал ее и отпустил.
Она сказала:
– Я ведь увижу вас, Грегор… когда вы вернетесь из Шотландии?
– А вы вернетесь из Уэльса.
Конюхи отдали всадникам поводья, и Хивел с Цинтией поехали прочь от дома, по Темз-стрит к Олд-Динс-лейн, где повернули и пропали из виду.
Дими сказал:
– Думаю, вы должны были это сделать. До ее отъезда.
Грегор молча смотрел вдоль улицы.
– В последние дни я боялся, что мы найдем вас с ее кинжалом в сердце.
Грегор ответил:
– Вот этого я не боялся ничуть.
В комнатке под Кровавой башней не было окон, и свечи не рассеивали мрак. Спертый воздух пропах по́том и винными парами.
Внутри было тесно. С Ричардом Плантагенетом, герцогом Глостерским, пришли Димитрий Дука, Грегор фон Байерн и сэр Джеймс Тирелл, приближенный Ричарда, который должен был ехать с ним на Север.
Еще здесь были двое в кожаных фартуках и грубых льняных рубахах, залитых красным вином. Они только что внесли седьмого человека, который лежал теперь на дощатом столе: Джордж Плантагенет, осужденный государственный изменник, мертвый.
Тело Джорджа насквозь вымокло в крепком красном вине под названием мальвазия; он лежал в луже этого вина, оно текло у него из носа и ушей, сочилось из бороды и волос. Оно насквозь пропитало бурый балахон. Однако нога покойника была в кожаной туфле, другая – босая.
Ричард тронул Джорджа за щеку. Открытые глаза смотрели сквозь алую пленку.
– Евойная светлость, почитай, и не дергался, сэр, – сказал один из мужчин в фартуке. – У меня, грит, будет мечта ненасытной утробы, вина хошь залейся.
– Мы бы не смеялись, – добавил другой, – да евойная светлость так хотел. Евойная покойная светлость, то исть.
– Хорошо. – Ричард отцепил от пояса мешочек с монетами и поставил рядом с головой Джорджа.
Первый сказал:
– Он просил кой-чего вашей светлости передать, ежели позволите.
Ричард по-прежнему смотрел в лицо брату.
– Да?
– Он сказал, что не винит вашу светлость.
Ричард повернулся к Тиреллу:
– Ладно, с этим всё, – и вышел из комнаты, сопровождаемый живыми.
У выхода лежали каменные плиты и стояло корыто с раствором. Мужчины в фартуках сняли пропитанные вином рубахи, бросили их в комнату и принялись мешать раствор.
– И ежели вашей светлости угодно…
Ричард сказал:
– Вам заплачено за две работы. Вестниками вас не нанимали.
Ричард, Тирелл, Дими и Грегор пошли по коридору. Они слышали, как позади двое работников крадут из комнатки свечи.
Когда они вышли наружу, под черное беззвездное и безлунное небо, Ричард негромко хохотнул.
– Вам нехорошо, сэр? – спросил Тирелл и попытался взять герцога под руку.
Ричард оттолкнул его.
– Мне прекрасно, Джеймс. Ну же, Джеймс, смейся, Джордж этого хотел, я только сейчас понял. Сегодня ночью Джордж отпустил последнюю свою шутку насчет Эдуарда, и, как всегда бывает с лучшими злыми шутками, мишень ничего не поймет. «Мечта ненасытной утробы». В то время как король Эдуард за обедом сует два пальца в рот, чтобы обжираться вдвойне.
Вскоре его одинокий смех затих. Когда они выходили из двора, он вдруг ударил кулаком в каменную стену и крикнул:
– Хоть кто-нибудь из вас читает истории?
– Истории, ваша светлость? – спросил Дими.
– Ну знаете. Исторические книги. У моей матери есть, думаю, все они, сколько их написано. И… в каждой истории про братьев, один убивал остальных. Итак. Джордж умер. Однако в историях всегда есть какой-то
Ричард помотал головой, будто прогоняя винные пары. По-прежнему зло, но уже не так громко, он сказал:
– В этом клятом Лондоне мне больше делать нечего. Я готов ехать.
Он повернулся к Дими и Грегору:
– Поедете со мной гонять шотландцев? Это не приносит славы и губит душу, но, клянусь Псом, другой войны у нас нет. И плата хорошая. – Он улыбнулся без тени веселья. – Я знаю, потому что я и плачу.
Дими покосился на Тирелла, который молча стоял рядом, потом с открытым ртом, будто только что разгадал некую загадку, повернулся к Грегору. Грегор снял очки, и белки его глаз поблескивали в темноте.
Четверо двинулись по улице, распевая на четырех языках песни о крови и огне.
Они подняли вепря в йоркширских снегах.
Старый зверь, сказал кто-то, матерый, с седой щетиной. Они застигли его, когда он выкапывал коренья из промерзшей земли. Трем собакам схватка стоила жизни, один всадник расшибся, упав с лошади, один из загонщиков был тяжело ранен. Теперь выжлецы с лаем носились в чаще, взметая снег, лучники прилаживали стрелы на тетиву, копья кололи бесцветное небо. Рожок заливался без всякий разумной причины.
