– Не обожествляют, – сказал он и вновь взял Цинтию за руку. Ладонь у нее была влажной. – Верят в Артура, да, наверное. Вообще-то они верят в сотни разных вещей: в благородное рыцарство, правосудие, отражение захватчиков, в короля, который вернется… во всепрощающую любовь. И Артур – это все разом.
– Но ведь он был английским королем? – спросила она с каким-то отрешенным упорством, глядя на рыцарей в маскарадных латах. – Это же… другая страна?
– Артур родился валлийцем, – весело ответил Хивел. – Спросите здесь кого угодно; это он Англию присоединил к королевству, не наоборот.
Солнце клонилось к западу, на озеро легли алые отблески. Зажгли факелы и фонари с жестяными отражателями. Появилась лодка, в которой стояла женщина. Парус был маленький, косой, и лодкой вроде бы никто не правил (хотя навес на корме вполне мог скрывать некое диво либо инженера).
Лодка Владычицы раздвинула прибрежный тростник; Артур в развевающихся пурпурных с золотом одеждах заплескал по мелководью ей навстречу. Потревоженная утка сердито закрякала на короля. Зрители восхищенно закричали.
– Есть легенда, – со смехом промолвил Хивел, – что птицы Ллин-Сафаддана запоют по слову истинного короля Уэльса. Ему теперь и меч не обязательно брать.
Однако он все равно взял меч и поднял, так что клинок в свете фонаря блеснул чистым огнем. Артур зашагал к берегу. Лодка Владычицы проскребла по камням и уплыла. Послышался треск выбиваемых из бочек донцев, над землей поплыли запахи жареной ветчины и пирогов с мясом.
Цинтия повернулась на другой, более странный звук и пошла в его сторону, Хивел за ней. Они подошли к маленькому шатру рядом с большим королевским.
В шатре юноша пел, а женщина водила смычком по псалтерию. Слова песни звучали не в лад музыке, а скорее контрапунктом, голос юноши свободно играл с ритмом. Певец и музыкантша все время переглядывались, как будто соревнуясь: женщина играла то быстрее, то медленнее, юноша вел свою мелодию независимо. Наконец они достигли одной ноты, удержали ее, сколько хватило дыхания и взмаха смычка, и умолкли. Раздались аплодисменты.
Хивел глянул на Цинтию. Она как будто хотела не то улыбнуться, не то расплакаться, однако у нее не получалось ни того ни другого
Он сказал:
– Это называется пениллион. Музыкант должен играть обычную песню, которую все знают, а певец – импровизировать. Вы слышали, как это происходит – певец может делать с ритмом, что пожелает, лишь бы пение подходило к музыке, – и заканчивают они вместе.
Она кивнула, не глядя на него. Кресло музыканта занял мужчина с длинной басовой флейтой, певица прочистила горло. Они меньше состязались, однако игра и пение были сложнее, и закончили вместе на короткой, скорбной, почти мучительной ноте. Хивел сказал:
– Хотите спеть? Здесь всегда есть музыканты, ждущие певца, и наверняка сыщется песня, которую вы оба знаете.
– Но я не знаю вашего языка.
– Никого это не огорчит.
– Я не могу… как только люди сочиняют слова под музыку, пока она звучит?
Цинтия повернулась и вышла из шатра.
Хивел ждал. Из темноты снаружи донесся пронзительный крик. Хивел подобрал подол балахона, чтобы идти быстро.
Он увидел группу фигур на площадке, подготовленной для завтрашних потешных боев. И все фигуры были маленькие. Подойдя ближе, Хивел понял, что это дети, за исключением Цинтии, стоящей на коленях. На земле перед ней лежал мальчик лет семи-восьми; правая рука у него была в темной блестящей крови. Он громко плакал.
– Что случилось? – спросил Хивел по-валлийски.
Ответом было молчание. Цинтия ловкими движениями кинжала разрезала на мальчике рубаху.
–
Дети затоптались на месте и забормотали. Хивел обернулся: люди шли к ним, но не быстро. Он выставил левую руку, сложил ладонь лодочкой, сосредоточился. На ладони сверкнула белая искра, затем вниз ударил голубоватый луч. Дети ахнули. Цинтия не подняла головы и ничего не сказала. Раненый мальчик по-прежнему хныкал.
– Что случилось? – повторил Хивел.
– Сэр, не сердитесь, мы играли, – проговорил один из мальчиков. Судя по голосу, он был перепуган насмерть. – Играли в Кея и Бедивера, сэр. У нас были только жестяные мечи, сэр, отец Уильяма жестянщик…
– А он не сказал вам, что у жести острые края? – мягко спросил Хивел.
Цинтия сказала по-итальянски:
– Хивел, принесите мне вина промыть рану. Не озерной воды.
Хивел потушил колдовской огонек. Цинтия резко подняла голову:
– Мне нужен…
Хивел повернулся к подошедшим взрослым.
– Посветите сюда фонарем, хорошо? Доктору нужен свет. И найдется ли у кого-нибудь из вас кубок с вином?
– Есть густое мыло на дождевой воде и прокипяченная губка. Годится?
Говорила приземистая женщина в сером шерстяном платье и белом льняном чепце. Лицо ее с невыразительными чертами выглядело лет на сорок с лишним, но глаза смотрели ясно. Она вытащила из огромного заплечного мешка бутылочку и губку, потом негромко спросила Хивела:
– Это и есть ваша знакомая?
