–
Цинтия подняла голову, взяла мыло и губку.
– Вы доктор, сударыня?
– Я знахарка. Ворожея. – Мэри улыбнулась. – Бу! – Она вытащила из мешка моток чистого бинта. – Скажите, когда понадобится.
Цинтия кивнула и начала промывать рану. Мальчик завопил. Цинтия подняла руку, чтобы влепить ему пощечину.
Мэри вложила бинт в ладонь Цинтии и задержала ее руку. Цинтия глянула на Мэри расширенными глазами, потом медленно покачала головой и сжала бинт в кулаке. Левой рукой она подняла кинжал, глянула на него. Хивел напрягся. Мэри выпустила руку Цинтии.
Цинтия отрезала кусок бинта, перевязала рану и аккуратно затянула концы повязки.
Мальчику помогли встать и отвели его к родителям. Хивел слышал, как жестянщик принялся отчитывать сына.
Толпа быстро рассеялась, потом ушли и дети. Остались только Хивел с Мэри да Цинтия, которая по-прежнему стояла на коленях. Ее шарф наполовину размотался и лежал одним концом на земле.
Мэри Сетрайт тронула Цинтию за плечо.
– Ты замечательно справилась, сестра. А теперь идем, ты же хочешь чаю из одуванчиков?
– Мне и положено с этим справляться, – хрипло выговорила Цинтия. – Я изучала медицину в Пизанском университете. Мой отец – лучший врач во Флоренции. То есть был. – Она замотала головой. – Ударь я больного, отец выставил бы меня на улицу, выпрашивать медяки, как слепая нищенка. – Она уставилась на свои руки. Они тряслись. – Я была все равно что слепая… понимаете? Как теперь я могу держать нож?
Цинтия сжала руки, словно с мольбой, и повернулась к Хивелу и Мэри:
– Мадонна… мессер Фичино… простите меня. Я последняя оставшаяся Риччи. – Голос у нее был на удивление спокоен.
Хивел сказал тихо:
– Мэри… пожалуйста, не спрашивай меня…
Мэри обняла Цинтию за плечи, помогла ей встать.
– Благие небеса, Передир, по-твоему, я сама не вижу? А теперь помоги мне.
Они пошли прочь от озера, двое вели третью, пока свет и шум празднества не остались далеко позади.
Хивел прислонился к очагу в домике Мэри Сетрайт и разглядывал медальон, который подобрал при Артуровом дворе, заметив среди травы блеск.
Медальон был шириной в два пальца, из белого металла и с отверстием для цепочки или шнурка. На его лицевой стороне было два дракона, один темный, вдавленный, другой светлый, выпуклый. Драконы боролись, и темный побеждал.
Хивел, как всякий рожденный в Британии, знал этот символ. Красный дракон и белый, которых Утер нашел по пророчеству Мерлина.
Красный дракон означает королевство Уэльс. Белый…
Хивел перевернул диск. Сзади латинскими буквами было оттиснуто: REXQUE FUTURIS. И эти латинские слова в Британии тоже знал каждый: вторая половина Артуровой эпитафии. «Король в грядущем».
Хивел сжал медальон в кулаке, зажмурил глаз и мысленно заглянул в металл.
Его словно отбросило. Медальон обжег руку, будто каленым железом. Хивел открыл глаза. На его ладони не было ожога, металлический диск холодил кожу.
Теперь он знал: здесь поработали те, кто, в отличие от него, не страшится магических энергий; люди, играющие с лесным пожаром.
Из соседней комнаты вошла Мэри. Хивел убрал медальон.
– С ней все хорошо?
– Разумеется, нет, – ответила Мэри, но без резкости. – И будет еще хуже, прежде чем станет лучше… Принесешь воды, Хивел? В котелке.
– Конечно.
Он снял с крюка над очагом закопченный котелок и вышел наружу.
Дом стоял на поляне, невидимый с двадцати ярдов. У крыльца журчал чистый ручей; Хивел погрузил в него котелок.
Дом, сложенный из очищенных сосновых бревен и крытый соломой, был внутри теплым и сухим. Солома еще хранила зеленоватый оттенок и сыроватость, так что пожар ей не грозил; об этом Хивел позаботился. Однако соломенная кровля не кишела насекомыми, как в других домах, и тут Хивел был ни при чем. Мэри велела букашкам и козявкам уйти – всем, кроме пауков, чью паутину она собирала для перевязки ран, – и все, кроме пауков, ушли.
Когда Хивел вернулся от ручья, Мэри стояла на крыльце.
– Я ее убаюкала, но она все равно мечется, говорит на родном языке – это итальянский, да? Говорит про яд, про человека с плеткой и негашеную известь. Назвала себя
Хивел внес в дом котелок, тяжелый, как его мысли, и повесил на крюк. Он видел щуплого черноглазого человека, флагелланта, когда коснулся мыслей Цинтии, но не знал, кто это, а спросить было некого.
Однако вампирское убийство он видел обычным зрением, так что рассказал о нем. Мэри ничего не произнесла в ответ, только что-то замурлыкала себе под нос, раскачиваясь в кресле.
Хивел почувствовал, что у него слипаются глаза.
– Не надо, Мэри. Со мной – не надо. Прекрати.
– Я ничего не делаю, брат. Тебе нужно спать, как и всем Господним детям.
Он вдруг ощутил непомерную усталость. Мэри снова напевала, но, возможно, дело и впрямь было не в нем. Обычно Хивел спал раз в трое-четверо суток, но последнее время не спал вовсе, потому что Цинтия была так уязвима по ночам…
– Спи, брат Хивел. Сегодня я буду смотреть за нашей сестрой.
