Стараясь ступать настолько тихо насколько это возможно, Аксель спустился по лестнице в самый низ, и аккуратно выглянул из арки, освещая себе путь свечой. Там снова был коридор, конец которого терялся в колышущейся тьме… «Хорошо, что охрана спит… видимо на вчерашнем пиру всё очень знатно набрались…» – подумал парень и пошёл по коридору уже чуть смелее. Вдоль стен были запертые двери. Они были сделаны уже не так искусно, как там, где ночевал Аксель. Здесь внизу отчётливо пахло жизнью: потом солдат и гарью недавно потушенных факелов. Он прошёл шагов шестьдесят или семьдесят, пока наконец не упёрся в обитую железом дверь. Парень аккуратно потянул за висевшую ручку и дверь с гулким скрежетом открылась… Аксель сморщился и вжался в стену. Скрип двери был настолько громким, что должен был разбудить весь замок, прокатившись гулким эхом из большого зала по всем прилегающим коридорам.
– Дьявол поросячий, – прошептал он, думая куда ему спрятаться.
Скорее всего, в этих комнатах по обе стороны коридора спит охрана. Вероятно охрана есть и в зале за этой дверью. Не зная что сделать, Аксель задул свечу и, вжавшись ещё больше в стену, замер и стал ждать. Секунды тянулись медленно, замок молчал. Если кто-то где и проснулся, он, похоже, заново лёг спать. Парень стоял, не шевелясь и слушая тишину каменной громады замка. Потом сделал осторожный шаг. Каменный зал услышал прикосновение подкованного сапога к полу и сделал его громким и гулким. Сердце Акселя перестало биться. Ему показалось, что и его неровное дыхание зал сейчас усилит так, что услышат не только те, кто находиться в замке, но и весь город. Однако он больше не мог ждать и терпеть. Не дыша, он сделал второй шаг, который снова разнесся по всему залу. Слева от него, шагах в тридцати-сорока, виднелись окна, за которыми плясал неверный свет ночных факелов. Аксель выдохнул, ухватился за рукоятку меча, чтобы в любой момент быть готовым к бою и тяжело дыша, шумно побежал через зал к тому месту, где должен быть выход на дворцовую площадь. Он достиг внешней стены в считанные секунды, ощупью нашёл огромную двустворчатую дверь и навалился на неё всем телом. Дверь распахнулась наружу. Аксель встал на пороге как вкопанный, сбитое дыхание остановилось, сердце замерло. На дворцовой площади, слабо освещённой пляшущим светом нескольких факелов, прямо перед ним стоял улыбающийся во все зубы Ахан и за ним полукругом около тридцати вооружённых и укутанных шерстяными плащами орленцев. Несколько секунд парень стоял молча, совершенно не понимая что делать. Ахан тоже молчал, явно наслаждаясь его растерянностью. За спиной Аксель услышал звуки шагов и понял, что по залу к нему приближаются ещё пять или шесть орленцев в своих мягких кожаных сапогах. Он обернулся – вместе с орленцами, неся свечу в руке, по залу шёл с самой милой улыбкой на лице Марс:
– Я вижу наш рыцарь куда-то собрался! Уж не хочет ли он прямо сейчас выдвинуться на драконью сопку, чтобы исполнить приказ короля?
Аксель не мог ничего ответить. Его язык намертво прилип к небу, дыхание спёрло, а в живот упал шар из горячего свинца, который жег изнутри и тянул к земле так, что парень с трудом не падал.
– Эй вы! – гаркнул начальник охраны, – помогите рыцарю, нам нужно его кое-куда проводить!
Двое здоровых орленцев подошли к Акселю, сняли с него перевязь с мечом Арнара и крепко взяв под руки, повели вниз по ступеням.
Ахан, улыбаясь ещё шире, извлёк из ножен свой короткий меч и начал недвусмысленно тыкать им в сторону Акселя:
– Зачем нам куда-то его вести? Я пошинкую его на шрану прямо здесь! Пустите трусливого мальчишку! Дайте ему меч!
– Заткнись, дикарь! – заверещал вдруг Марс, – тебе лишь бы резать, свинье отродье! – улыбка пропала с лица Ахана, он сильнее сжал меч, ноздри его расширились от интенсивного дыхания, – умерь свою кровожадность! – продолжал Марс, – ты успеешь её утолить! Такая смерть в бою – слишком большая честь для нашего рыцаря! Мы такую честь ему не окажем, нет! Он умрёт самой позорной смертью… знаешь, пацан, какая самая позорная смерть для рыцаря?
Аксель молчал.
– Самая позорная смерть для воина – это смерть от руки женщины, – прорычал Ахан.
– Не-е-е-ет, дорогой мой дикарь! Для рыцаря нет ничего ужаснее, чем быть повешенным за измену на городских воротах! А что есть трусость по рыцарским понятиям, если не худшая измена – измена себе! Не так ли, рыцарь?
– Нет, дорогой Марс! – раздался третий голос, от которого начальник охраны вдруг сморщился и поёжился, – худшая смерть та, которой умрёшь ты – смерть от собственного яда! – через дворцовую площадь к воротам замка, походкой самого сильного и уверенного человека на всем острове, шёл граф Дорес. Он почти прокричал эти слова и орленцы стояли, оторопело глядя на эту огромную чёрную фигуру, а Мрас и вовсе сжимался от каждого удара кованого сапога по каменной мостовой. Граф распахнул плащ и, вынимая из подкладки скомканную бумажку, помахал ей перед лицами собравшихся грубо и небрежно:
