Голос больного становился слабее, я вновь смочил ему губы бренди. Казалось, его память не прерывала работу и во время этой краткой передышки, потому что он продолжил рассказ явно не с того места, где остановился. Я хотел сказать ему об этом, но Baн Хелсинг шепнул мне:
— Пусть говорит. Не прерывай его, ему трудно вернуться обратно, а сбившись, он может и вовсе потерять нить.
— Весь день я ждал от Него какого-нибудь знака, — продолжал Ренфилд, — но он ничего мне не прислал, даже мясной мухи, и, когда взошла луна, я изрядно разозлился на Него. Когда Он снова, даже не постучавшись, проскользнул в окно, хотя оно было закрыто, я просто вышел из себя. Он насмехался надо мной, Его бледное лицо с мерцающими красными глазами проступало из тумана. Он держался так, будто все здесь принадлежит Ему, а я — никто. И даже самый запах Его изменился — я почувствовал это, когда Он проходил совсем близко от меня, а я не смог Его задержать. Но мне показалось, будто в палату вошла миссис Гаркер.
Артур и Куинси, сидевшие на кровати, встали и подошли к больному сзади — так, что он их не видел, но теперь им было слышно его гораздо лучше. Оба молчали. Профессор же вздрогнул и никак не мог унять дрожь, лицо его, однако, еще более омрачилось и посуровело. Ренфилд, ничего не замечая, продолжал:
— Когда миссис Гаркер пришла ко мне сегодня днем, она была не такая, как прежде, — словно чай, разбавленный водой. — Тут мы все придвинулись к нему, но никто не проронил ни слова. — Я не заметил ее присутствия, пока она не заговорила: она очень изменилась. Мне не по душе бледные люди, я люблю полнокровных, а из нее, казалось, вытекла вся кровь. В ту минуту я не подумал об этом, но потом, когда она ушла, я задумался, и мысль о том, что Он отнимает жизнь у нее, просто свела меня с ума. — Я почувствовал, что все содрогнулись, как и я сам, но сохраняли спокойствие.
Голос Ренфилда становился все слабее, дыхание — все более хриплым. Baн Хелсинг машинально встал и сказал:
— Теперь нам известно все, и даже самое худшее. Он здесь, и понятно, с какой целью. Но, может быть, еще не слишком поздно. Вооружимся, как в ту ночь, и поторопимся, дорога́ каждая секунда.
Ничего не надо было объяснять или напоминать — наши страхи, как и решимость, давно стали общими. Мы быстро взяли в своих комнатах то, с чем ходили в дом графа; у профессора все было с собой. Когда мы сошлись в коридоре, он выразительно указал на обереги:
— Никогда не расстаюсь с ними и не расстанусь, пока мы не завершим задуманное. Будьте так же благоразумны, друзья мои. Мы имеем дело с необычайно изворотливым врагом. Увы! Увы! Подумать только, теперь угроза нависла и над дорогой мадам Миной!
Голос его дрогнул, он замолчал, и я не знаю, чего было больше в моем сердце — ужаса или гнева.
У двери Гаркеров мы остановились. Арт и Куинси слегка отступили назад.
— Удобно ли тревожить ее? — спросил Куинси.
— Это необходимо, — мрачно ответил Ван Хелсинг. — Если дверь заперта, я взломаю ее.
— Это же может напугать миссис Гаркер. Как-то не принято врываться в комнату леди…
— Вы, безусловно, правы, — мрачно сказал Ван Хелсинг. — Но в данном случае речь идет о жизни и смерти. Врач должен преодолевать любые преграды, когда спешит к пациенту; в жизни, конечно, это не всегда так, но только не сегодняшней ночью. Джон, дружище, я поверну ручку, и если дверь не откроется, то изо всех сил надави на нее плечом, и вы тоже, друзья мои. Вперед!
Он повернул ручку — дверь не поддалась. Мы дружно бросились на нее — и она с треском распахнулась: мы ввалились в комнату, пролетев чуть ли не головами вперед. Профессор таки упал, но мгновенно поднялся. Нашим глазам открылась ужасная картина — волосы у меня на голове встали дыбом, а сердце замерло.