Мы бы написали уже давно, но ничего не знали о его близких, а никаких документов при нем не было. Мистер Гаркер прибыл поездом из Клаузенбурга. Начальник станции сказал проводнику, что он ворвался к ним, требуя билет до дома. Поняв по его эксцентричному поведению, что перед ними англичанин, они выдали ему билет до конечной станции этой железнодорожной линии. В монастыре его все полюбили за воспитанность и добросердечие. Ему действительно гораздо лучше, и я не сомневаюсь, что через несколько недель он полностью придет в себя. Но, ради бога, присматривайте за ним. Я буду молиться Господу, святому Иосифу и святой Марии за Ваше счастье.
Вчера вечером в Ренфилде произошла странная и внезапная перемена. Где-то с восьми часов он стал волноваться и принюхиваться, как собака, идущая по следу. Санитар насторожился и, зная, что я интересуюсь этим пациентом, постарался разговорить его. Обычно Ренфилд относится к санитару с уважением, иногда даже подобострастно, но тут держался надменно. Не снизошел даже до разговора с ним, заметив лишь:
— Не желаю общаться с вами — отныне вы для меня не существуете; теперь рядом со мной мой Господин.
Санитар решил, что у того приступ религиозной мании. В этом случае возможны припадки: сильный человек, одержимый одновременно манией убийства и религиозной манией, может стать опасен. Ужасное сочетание.
В девять вечера я сам проведал Ренфилда. Он отнесся ко мне так же, как к санитару. То есть, преисполненный сознанием собственного величия, он не видел особых различий между нами, что действительно похоже на религиозную манию. Так ему недолго возомнить себя Богом. Конечно, для Вседержителя различия между нами, смертными, слишком мелки и незначительны. Но как же легко разгадать сумасшедшего! Истинному Богу и воробей дорог, а боги, сотворенные человеческим тщеславием, не видят различия между орлом и воробьем. О, если бы люди знали…
В течение получаса возбуждение Ренфилда все более и более нарастало. Я не подавал виду, что слежу за ним, но на самом деле внимательно наблюдал. Вдруг в его глазах появилось хитрое выражение, столь характерное для сумасшедшего, если у него возникает какая-то идея, и он начал мотать головой туда-сюда — жест, столь хорошо знакомый врачам психиатрических лечебниц. Вполне успокоившись, Ренфилд смиренно сел на край кровати, уставившись в пространство тусклыми глазами. Я решил узнать, реальна или притворна эта апатия, и завел с ним разговор на тему, всегда живо интересовавшую его, — о животных и насекомых, его любимцах. Сначала он не отвечал, наконец раздраженно бросил:
— Да ну их всех! Мне сейчас не до них.
— Как? — воскликнул я. — Вы хотите сказать, что вам безразличны пауки?
(Именно пауки были его последней слабостью, его записная книжка быстро заполнялась длинными колонками цифр.)
На это он загадочно ответил:
— Те, кто ждут невесту, рады и подружкам, но с появлением невесты подружки меркнут[54].
Он не захотел объяснить смысл своих слов и все время, пока я у него пробыл, безмолвно сидел на постели.
Я сегодня очень устал, и настроение неважное. Не могу не думать о Люси и о том, что все могло сложиться иначе. Если сразу не засну, приму хлорал, этот современный Морфей, — С2НCl3O + Н2O! Впрочем, нужно следить, чтобы это не вошло в привычку. Нет, пожалуй, сегодня не стану! Не стоит мысли о Люси смешивать с этим веществом. В крайнем случае не посплю сегодня…
Хорошо, что принял такое решение; еще лучше, что последовал ему. Лежал, маялся, услышал, как часы пробили два, — и тут из больницы пришел ночной дежурный и сообщил, что Ренфилд сбежал. Я тотчас оделся и помчался вниз: мой пациент слишком опасен для того, чтобы шататься по округе. Одержимый маниакальными идеями, он способен навредить даже случайным прохожим.