Санитар ждал меня. Он сказал, что за десять минут до побега видел в дверной глазок Ренфилда — он лежал в постели и вроде бы спал. Потом внимание санитара привлек звук выламываемой оконной рамы. Бросившись в палату, он увидел лишь, как в окошке мелькнули пятки пациента. И сразу послал за мной. Ренфилд — в ночной рубашке и не мог уйти далеко. Санитар предпочел проследить, куда он направится, а не бежать за ним через дверь, рискуя потерять беглеца из виду. Вылезти в окно санитар не мог ввиду своей внушительной комплекции, а так как я худощав, то забрался с его помощью на подоконник, спустил ноги наружу и спрыгнул вниз — окно невысоко над землей. По словам санитара, больной побежал налево, а потом прямо, и я помчался со всех ног. Миновав сквер, я увидел белую фигуру — Ренфилд карабкался по стене, отделяющей лечебницу от территории соседнего дома, в котором никто не живет.
Я сразу же вернулся и велел дежурному немедленно позвать трех или четырех санитаров, чтобы они последовали за мной на территорию Карфакса — на случай, если наш друг в буйном состоянии. Сам же я достал приставную лестницу и перелез через стену; увидев, что Ренфилд поворачивает за угол дома, я побежал за ним. И обнаружил его в дальнем конце двора: он стоял, прильнув к обитой железом дубовой двери часовни, и с кем-то разговаривал. Мне хотелось послушать, что он говорит, но я боялся подойти ближе и спугнуть его. Ловля бродячего пчелиного роя — ничто по сравнению с погоней за голым сумасшедшим! Вскоре, однако, я понял, что Ренфилд совершенно не обращает внимания на происходящее вокруг, и подошел ближе, тем более что мои люди уже перелезли через стену и подкрались к нему с флангов.
Мне стало слышно, как он говорит:
— Я здесь, мой Господин, повелевайте мною. Я — ваш раб, и вы вознаградите меня за верность. Я давно боготворил вас издалека. Теперь вы рядом, я ожидаю ваших распоряжений и надеюсь, что вы не обойдете меня, мой дорогой Господин, при раздаче наград.
Старый жадный попрошайка! Думает о хлебе и рыбах, хотя убежден, что перед ним Бог. Поразительное сочетание маний.
Когда мы попытались его задержать, Ренфилд отбивался, как тигр; он и в самом деле похож на дикого зверя и невероятно силен. Никогда прежде не видел сумасшедшего в таком припадке бешенства и надеюсь, что больше не увижу. Счастье еще, что мы, зная о силе и жестокости нашего пациента, вовремя схватили его — он мог бы натворить немало бед! Теперь он по крайней мере безопасен. Сам Джек Шеппард[55] не смог бы вырваться из смирительной рубашки, которую надели на Ренфилда, к тому же его поместили в обитую войлоком палату, приковав цепью к стене. Временами он издает ужасные крики, но еще более зловеща наступающая затем тишина, ибо от него исходит черная энергия убийства.
Только сейчас он произнес первые связные слова:
— Я буду терпелив, мой Господин. Это приближается… приближается… приближается!
Теперь и я уловил намек и тоже решил приблизиться — ко сну. Но был слишком возбужден, чтобы заснуть, однако дневник успокоил меня; чувствую, что сегодня мне удастся наконец выспаться.
Дорогая моя Люси!
Конечно, ты хочешь знать все, что произошло со мной с тех пор, как мы расстались на вокзале в Уитби. Итак, я благополучно доехала до Халла, затем на пароходе до Гамбурга и на поезде — сюда. Дорогу не помню — все время думала только о Джонатане, о том, как буду за ним ухаживать, а для этого надо сейчас хорошенько отоспаться.
Застала его в ужасном состоянии: он худой, бледный и очень слабый. Его глаза утратили выражение решительности, исчезло и столь характерное для него спокойное достоинство, о котором я часто говорила тебе. От прежнего Джонатана почти ничего не осталось, и он не помнит, что́ с ним произошло в последнее время. Или, по крайней мере, хочет, чтобы я так думала, ну а я, разумеется, не задаю вопросов. Он пережил какое-то ужасное потрясение, и, если станет вспоминать — боюсь за его рассудок. Сестра Агата, добрейшая женщина и прирожденная сестра милосердия, сказала мне, что в бреду он говорил ужасные вещи. Но когда я захотела узнать, что́ именно, она перекрестилась и ответила, что бред больных — тайна, принадлежащая Богу, и сестра милосердия, выслушивающая его по долгу службы, не имеет права злоупотреблять доверием. Эта славная, добрая душа на следующий день, увидев, как я расстроена, вернулась к нашему разговору и, заметив, что никогда не сможет повторить мне, что говорил мой любимый в бреду, добавила:
— Моя дорогая, могу сказать вам лишь следующее: сам он не сделал ничего плохого, и у его будущей жены нет причин для беспокойства. Он всегда помнил о вас и был вам верен. То, что он пережил, так безмерно ужасно, что мало кто из смертных смог бы это вынести.