Я спросил его, что́ он этим хочет сказать, ведь звучало это очень серьезно. Разговор происходил уже в городе — за чашкой чая, перед его отъездом в Амстердам. Но профессор так ничего и не пояснил. Не сердись, Арт, — само его молчание означает, что он сосредоточенно размышляет, пытаясь разобраться и помочь Люси. Можешь не сомневаться: он все растолкует в нужный момент. Я сказал ему, что подробно опишу тебе наш визит к Люси, как если бы делал репортаж для «Дейли телеграф». Ван Хелсинг никак не отреагировал, лишь заметил, что туманы в Лондоне не такие густые, как прежде, когда он был здесь студентом. Заключение о результатах осмотра я рассчитываю получить завтра, если он успеет его написать. В любом случае я жду от него письмо.
Теперь о нашем визите. Настроение, да и вид у Люси были явно лучше, чем при моем первом посещении. Уже нет такой пугающей бледности, дыхание нормализовалось. Она встретила профессора очень любезно (в свойственной ей манере), была с ним мила, но я видел, что это требует от нее больших усилий. Думаю, Baн Хелсинг тоже заметил это, судя по хорошо знакомому мне быстрому взгляду из-под густых бровей. Затем он начал непринужденно беседовать на разные темы — о чем угодно, кроме болезней и сугубо личного, — и так развеселил девушку, что она по-настоящему оживилась. Потом постепенно подвел разговор к цели своего приезда и сказал очень деликатно:
— Дорогая моя юная мисс! Мне приятно видеть, что вас так любят. Это очень важно, дорогая, хотя, возможно, я чего-то не знаю. Мне сказали, что у вас упадок сил и что вы очень бледны. А я им отвечу: вздор! — И, щелкнув пальцами в мою сторону, профессор продолжил: — Мы с вами докажем им, что они ошибаются. А этот, — и он сделал в мою сторону жест, которым некогда выгнал меня из аудитории по конкретному поводу, о чем не раз напоминал мне, — разве он понимает что-нибудь в молодых леди? Привык возиться со своими сумасшедшими, возвращать им счастье, а их самих — тем, кто их любит. Это многое значит, ведь в наших силах даровать такое счастье — о, в этом он преуспел, а вот в молодых леди ни бельмеса не смыслит! Нет у него ни жены, ни дочери, да и откровенничать молодые склонны не со своими сверстниками, а с такими старцами, как я, познавшими много несчастий и разгадавшими их причины. Пожалуй, моя дорогая, отправим-ка его в сад покурить, а сами побеседуем наедине.
Я понял намек и вышел прогуляться. Вскоре профессор, подойдя к окну, позвал меня в дом. И очень серьезно сказал:
— Я тщательнейшим образом выслушал и осмотрел ее — никаких функциональных расстройств. Согласен с тобой: она потеряла много крови, недавно, но не теперь. Однако же по природе своей эта девушка не малокровна. Я попросил позвать служанку — хочу задать ей пару вопросов, чтобы ничего не упустить, хотя и так знаю, что она скажет. Но ведь есть же какая-то причина, без причины ничего не бывает. Я должен вернуться домой и все хорошенько обдумать. Каждый день присылай мне телеграммы, и, если будет нужно, я снова приеду. Эта болезнь — а плохое самочувствие и есть болезнь — заинтересовала меня, как и сама эта милая, славная девушка. Она просто очаровала меня, и я непременно приеду теперь уже ради нее, не только из-за тебя и не только как врач. Больше он не сказал ни слова, даже когда мы с ним остались одни. Теперь, Арт, ты знаешь все то, что известно мне. Я буду внимательно следить за ходом дела. Надеюсь, твой бедный отец поправляется. Да, старина, ты угодил в тяжелое положение: плохо сразу двум дорогим тебе людям. Знаю, как ты относишься к сыновнему долгу, ты, конечно, прав; если же понадобится твое присутствие здесь, рядом с Люси, я немедленно сообщу тебе; так что не волнуйся и жди вестей.
Всегда твой
Продолжаем наблюдение за нашим пациентом-зоофагом. С того дня у него был всего один приступ — вчера, в неурочное время. Перед самым полуднем он пришел в состояние возбуждения. Санитар, уже знавший симптомы, позвал на помощь, которая, к счастью, прибыла вовремя. Когда часы пробили полдень, Ренфилд так разбушевался, что санитарам пришлось изо всех сил удерживать его. Впрочем, через пять минут он начал постепенно успокаиваться, впал в меланхолию и до сих пор пребывает в этом состоянии. По словам санитара, во время припадка больной орал как резаный. Мне стоило больших усилий утихомирить других пациентов, которых он напугал. Могу их понять: эти крики вывели из равновесия даже меня, хотя я находился довольно далеко. Сейчас в больнице час послеобеденного отдыха. Ренфилд забился в угол и размышляет о чем-то своем с недовольным и даже горестным выражением лица, которое, скорее всего, сигнализирует о чем-то, но неясно, о чем именно. Я так и не разобрался.