Новая перемена в Ренфилде. В пять часов я зашел к нему — он выглядел довольным и веселым, как прежде; ловил и поедал мух, делая каждый раз отметку ногтем на обивке двери. Увидев меня, он подошел, извинился за дурное поведение, заискивающе попросил перевести его в прежнюю палату и вернуть записную книжку. Я решил, что следует подбодрить больного, — и вот он снова в своей палате с открытым окном. Сыплет на подоконник сахар, который ему выдали к чаю, и собирает урожай мух. Но теперь не ест их, а, как и раньше, складывает в коробку и уже осматривает углы в поисках пауков. Я попробовал завести с ним разговор о последних днях: любая деталь могла бы помочь мне понять ход его мыслей, но Ренфилд не откликнулся. На мгновение на лице у него появилось скорбное выражение, и он пробормотал отчужденно, обращаясь скорее к самому себе, чем ко мне:
— Все кончено! Кончено! Он покинул меня. Больше не на кого надеяться, только на себя!
И, решительно повернувшись в мою сторону, добавил:
— Доктор, не будете ли вы так добры распорядиться, чтобы мне дали еще немного сахара? Думаю, это пойдет мне на пользу.
— И мухам? — спросил я.
— Конечно! Мухи тоже любят сахар, а я люблю мух, поэтому я люблю сахар.
А некоторые считают, что сумасшедшие не способны логически мыслить. Я велел выдать ему двойную порцию сахара, и, когда уходил, он казался счастливейшим человеком на свете. Как бы я хотел проникнуть в тайны его сознания!
Снова перемена в моем больном. Приехав от мисс Вестенра (ей гораздо лучше), я остановился у ворот лечебницы полюбоваться закатом — и услышал его вопли. Окно палаты Ренфилда выходит как раз на эту сторону, и теперь я слышал все отчетливее, чем утром. Это был просто удар для меня: от чудесной красоты дымчатого лондонского заката с его яркими красками, чернильными тенями и дивными оттенками, которые оживляли пасмурные облака, как темную водную гладь, — возвратиться к жестокой действительности, к этому холодному каменному дому, переполненному человеческим страданием, — нет, это уж слишком! Как вынести это моему одинокому сердцу!
Я бросился к Ренфилду и уже из его окна увидел: красный диск клонится за горизонт. Постепенно мой пациент стал затихать; а как только солнце зашло совсем, он обмяк, словно куль, и осел на пол. Поразительно, как быстро сумасшедшие могут восстанавливать свой энергетический потенциал: через несколько минут он как ни в чем не бывало вскочил на ноги и спокойно поглядывал по сторонам. Я подал санитарам знак отпустить его: мне стало любопытно, что он будет делать. Ренфилд подошел к окну, смахнул с подоконника остатки сахара и, взяв коробку с мухами, вытряхнул ее содержимое наружу, а саму коробку выбросил. Потом закрыл окно, направился к кровати и сел. Все это удивило меня, и я спросил:
— Вы больше не собираетесь возиться с мухами?
— Нет, — ответил он, — вся эта дребедень мне надоела!
Ренфилд, конечно, прелюбопытнейший экземпляр. Все-таки мне хотелось бы понять склад его ума и причину внезапных припадков. Стоп! А вдруг разгадка кроется в том, что сегодня его приступы были в полдень и на закате? Неужели солнце может действовать на психику некоторых людей так же пагубно, как луна? Надо понаблюдать.
Пациентке стало лучше.
Пациентке значительно лучше. Хороший аппетит, спокойный сон, отличное настроение, румянец.
Ужасная перемена к худшему. Срочно приезжайте, медлить нельзя. Холмвуду ничего не сообщаю, пока не увижусь с вами.
Дорогой мой Арт! Не очень хорошие новости. Люси сегодня утром стало хуже. Но нет худа без добра: обеспокоенная ее видом, миссис Вестенра обратилась ко мне за консультацией. Я воспользовался случаем и сказал ей, что мой старый учитель Ван Хелсинг, выдающийся врач и диагност, как раз приезжает ко мне в гости и мы вместе займемся здоровьем ее дочери. Так что теперь мы сможем бывать у них свободно, не боясь встревожить миссис Вестенра своими визитами: любое волнение чревато для нее роковым исходом, а для Люси в ее теперешнем состоянии это может обернуться гибельными последствиями. Мы попали в очень сложную ситуацию — я имею в виду всех нас, мой дорогой друг, — но, даст Бог, все-таки выйдем из нее благополучно. При малейшей необходимости напишу тебе, мое молчание будет означать лишь то, что новостей нет. Извини — пишу второпях.
Всегда твой