Потом Ван Хелсинг приступил к операции — он делал все быстро и виртуозно. Во время переливания казалось, что жизнь возвращается к бедной Люси. Артур заметно побледнел, но сиял от радости. Однако вскоре я забеспокоился: несмотря на его крепкое здоровье, потеря крови начала сказываться и на нем. И я невольно подумал: как же пострадало здоровье Люси, если объем крови, взятый у Артура, так сильно его ослабил, но лишь слегка восстановил ее силы?
Профессор держал в руках часы и сосредоточенно следил то за нашей пациенткой, то за Артуром. Мне было слышно биение собственного сердца. Вскоре он негромко сказал:
— Минутку не шевелитесь. Достаточно. Джон, помоги ему, а я займусь Люси.
После операции я увидел, насколько ослаб Артур. Перевязав ему рану, я взял его под руку и хотел увести. Но тут Ван Хелсинг не оборачиваясь — кажется, у этого человека есть глаза на затылке — воскликнул:
— Храбрый юноша! По-моему, он заслужил еще один ее один поцелуй и вскоре получит свою награду.
Покончив с делами, профессор поправил подушку у нашей пациентки; при этом, видимо, задел черную бархатную ленту, которую Люси всегда носила на шее, закалывая ее старинной бриллиантовой пряжкой, подаренной Артуром. Лента сдвинулась вверх, и на горле обнажилась красная точка. Артур ничего не заметил, а вот у Baн Хелсинга вырвался резкий вздох, который выдал его волнение. Повернувшись ко мне, он сказал:
— А теперь уводите нашего храброго рыцаря, налейте ему портвейна, и пусть он немного полежит, потом едет домой, хорошенько поспит и поест, чтобы восстановить то, что так щедро принес в дар своей любви. Ему не следует тут больше оставаться. Хотя стойте! Минутку! — И профессор обратился к Артуру: — Понимаю, сэр, вас беспокоит результат. Так знайте: операция прошла успешно. Вы спасли ей жизнь, можете идти домой и отдыхать с легким сердцем — все, что в ваших силах, вы сделали. И я расскажу ей об этом, когда она поправится. Хотя, конечно, она будет любить вас независимо от того, что вы для нее сделали. До свидания!
Артур ушел, а я вернулся в комнату Люси. Она тихо спала, дыхание ее стало ровнее и глубже. Я видел, как ритмично поднималось и опускалось одеяло на ее груди. У постели сидел Ван Хелсинг и внимательно смотрел на Люси. Бархотка вновь прикрывала красную метку. Я шепотом спросил профессора:
— Что вы думаете об этой точке на ее горле?
— А вы что думаете?
— Да я ее толком и не разглядел, — ответил я и сдвинул бархотку.
Прямо над наружной яремной веной виднелись два небольших отверстия нездорового вида: не воспаленные, но с бледными, как будто натертыми краями. Мне тут же пришло в голову, что эти ранки — или что бы там ни было — и есть источник потери крови, но я сразу отбросил эту мысль как невероятную. Судя по бледности Люси до переливания, она потеряла столько крови, что ею была бы залита вся постель.
— Ну и что же? — спросил Ван Хелсинг.
— Не понимаю, что это, — честно признался я.
Профессор встал.
— Мне нужно сегодня вечером вернуться в Амстердам. Там необходимые мне книги и вещи. Ты должен оставаться здесь всю ночь, не спуская с нее глаз.
— Может быть, пригласить сиделку?
— Мы с тобой лучшие сиделки. Будь начеку всю ночь: следи, чтобы она хорошо ела и ничто ее не тревожило. Только не спи. Выспимся позже. Я постараюсь вернуться как можно скорее. И тогда мы приступим…
— Приступим? — удивился я. — Что вы имеете в виду?
— Увидишь! — ответил Ван Хелсинг и быстро вышел. Но через секунду вновь заглянул в комнату и, грозя мне пальцем, сказал: — Помни, ты за нее отвечаешь. Если хоть на минуту покинешь ее и с нею что-то случится — ты едва ли потом сможешь спать спокойно!
Всю ночь просидел около Люси. К сумеркам действие снотворного закончилось, и она проснулась, буквально преобразившись после переливания, — даже настроение у нее стало хорошим; к ней вернулась жизнерадостность, впрочем, заметны и следы минувшего упадка сил.
Когда я сказал миссис Вестенра, что доктор Ван Хелсинг велел мне всю ночь дежурить подле Люси, она приняла это чуть ли не в штыки: по ее мнению, дочь уже достаточно окрепла и в прекрасном настроении. Но я был тверд и подготовился к долгому дежурству: пока служанка готовила спальню к ночи, поужинал, потом вернулся и сел у кровати. Люси не только не протестовала, но даже поглядывала на меня с благодарностью. Прошло довольно много времени, прежде чем ее стало явно клонить ко сну, но она сопротивлялась, пытаясь стряхнуть его с себя. Это повторялось несколько раз, при этом ее сопротивление нарастало, а паузы становились все короче. Стало ясно, что Люси почему-то не хочет засыпать, и я прямо спросил ее:
— Вы не хотите спать?
— Хочу, но боюсь заснуть.
— Боитесь?! Но почему? Ведь сон — благо, к которому все стремятся.
— Да, но не в моем случае, ибо сон для меня — это преддверие ужаса!..
— Преддверие ужаса! Что вы хотите этим сказать?
— Не знаю, сама не знаю. Это-то и ужасно. Вся эта моя слабость исключительно от сна, поэтому даже мысль о нем пугает меня.