— Но, дорогая моя, сегодня вы можете спать спокойно. Я буду на страже и обещаю: ничего не произойдет.
— О, я знаю, на вас можно положиться.
Тогда, воспользовавшись случаем, я сказал ей:
— Обещаю, если замечу какие-либо признаки кошмара, немедленно разбужу вас.
— Правда? Разбу́дите? Как вы добры ко мне! Тогда я, пожалуй, посплю!
Со вздохом облегчения она откинулась на подушки и почти мгновенно заснула.
Всю ночь я продежурил около Люси. Она спала глубоким, спокойным, здоровым, благотворным сном. Губы слегка приоткрылись, грудь приподнималась и опускалась равномерно — в ритме маятника. На лице у нее была улыбка — явно никакие кошмары не тревожили спокойствие ее души.
Рано утром пришла служанка, и я поехал домой — у меня было полно дел. Ван Хелсингу и Артуру я послал телеграммы, сообщив о благополучном результате переливания. Я крутился весь день как белка в колесе, и лишь к вечеру дело дошло до моего зоофага. Отчет о нем меня порадовал: последние сутки Ренфилд был спокоен. Во время обеда пришла телеграмма из Амстердама от Ван Хелсинга с просьбой вновь подежурить ночью в Хиллингеме: он выезжает ночным поездом и присоединится ко мне рано утром.
Усталый и измученный, я приехал в Хиллингем. Не спал уже две ночи и ощущал некоторую заторможенность: мой мозг явно нуждался в отдыхе. Люси еще не ложилась и приветливо встретила меня. Пожимая мне руку, она внимательно взглянула на меня и сказала:
— Не надо вам сегодня дежурить: вы измучены, а я снова чувствую себя хорошо, правда-правда. Это не вам, а мне надо дежурить подле вас.
Я не стал спорить и пошел ужинать. Люси оживила мою трапезу своим очаровательным присутствием. Я великолепно отужинал и выпил пару бокалов изумительного портвейна.
Затем Люси провела меня наверх в находившуюся по соседству с ее спальней комнату, где уютно пылал камин.
— А теперь, — сказала она, — оставайтесь здесь. Двери комнат — моей и вашей — будут открыты. Вы можете прилечь на эту кушетку — знаю, ничто не заставит вас, докторов, лечь в постель, пока поблизости есть хоть один пациент. Если что-нибудь понадобится, я вас позову, и вы сможете сразу прийти ко мне.
Пришлось уступить, тем более что устал я как собака и был просто не в силах дежурить сидя. И когда она еще раз повторила, что позовет меня в случае необходимости, я лег на кушетку и забыл обо всем на свете.
Сегодня вечером мне так хорошо! А была так слаба, что теперь, когда я в состоянии думать и двигаться, мне кажется, будто солнышко выглянуло после долгого ненастья. Постоянно ощущаю незримое присутствие Артура — близко-близко, оно согревает меня. Думаю, болезнь и немощь превращают человека в эгоиста и заставляют его концентрироваться на самом себе, а вот здоровье и силы дают волю Любви, раскрепощают его мысли и чувства. Я знаю, где мои мысли. Если бы только Артур знал! Мой милый, милый, думаю о тебе — у тебя должно звенеть в ушах, когда ты спишь, как и у меня, когда я просыпаюсь. О, блаженный покой прошлой ночи! Как же хорошо мне спалось, когда славный, дорогой доктор Сьюард дежурил подле меня. И сегодня мне не страшно — он так близко, я сразу могу позвать его. Спасибо всем — вы так добры ко мне! Спасибо Господу! Спокойной ночи, Артур.
Я почувствовал чье-то прикосновение и моментально проснулся — уж к этому-то мы в больнице приучены. Это был профессор.
— Ну, как наша пациентка?
— Да все вроде было хорошо, когда я ее покинул или, точнее, она покинула меня, — ответил я.
— Давай посмотрим, — сказал он, и мы вошли в комнату Люси.
Пока я поднимал штору, Ван Хелсинг на цыпочках, бесшумно, как кошка, приблизился к кровати. И когда хлынул солнечный свет, я услышал знакомый резкий вздох профессора — я знал, как редко это бывает, — и у меня похолодело сердце. Я кинулся к нему, в этот момент он отпрянул от постели и вскрикнул:
— Gott in Himmel!
Его искаженное от ужаса лицо сильно побледнело. Он махнул рукой в сторону кровати, а его суровое лицо осунулось и сделалось пепельно-белым. Я почувствовал дрожь в коленях. На постели — по-видимому, в глубоком обмороке — лежала бедная Люси, еще более бледная и изможденная, чем прежде. Даже губы побелели, а десны отошли от зубов, как иногда бывает у покойников, перед смертью долго болевших.
Разгневанный Ван Хелсинг явно хотел было топнуть ногой, но, видимо, сработали и его интуиция, и воспитанная долгим опытом жизни выдержка, и он мягко ступил на ковер.
— Скорей! — крикнул он. — Принеси бренди!
Я помчался в столовую и принес графин. Ван Хелсинг смочил белые губы Люси, и мы вместе натерли ей ладони, запястья и область сердца. Профессор прослушал сердце — я напряженно ждал результата — и наконец сказал:
— Еще не поздно. Бьется, хотя и слабо. Вся наша прежняя работа пошла насмарку. Начнем сначала. Юного Артура здесь сейчас нет, придется обратиться к тебе, друг мой Джон.