Произнося все это, он доставал из сумки инструменты для переливания крови. Я снял сюртук, засучил рукав рубашки: не было ни времени, ни необходимости для введения снотворно-обезболивающего лекарства — не теряя ни минуты, мы начали операцию. Через какое-то — пожалуй, немалое — время (ведь переливание крови — процедура тяжелая, независимо от степени готовности того, у кого ее берут) Ван Хелсинг предостерегающе поднял палец:
— Тихо, не шевелись. Боюсь, она с минуты на минуту может прийти в себя, а это чревато опасностью, ох, серьезной опасностью. Но я предусмотрительно сделаю ей подкожно инъекцию морфия.
Он быстро и ловко сделал укол, хорошо подействовавший на Люси: ее обморок перешел в наркотический сон. Чувство гордости охватило меня, когда я увидел, как ее бледные губы и щеки приобретают нежно-розовый оттенок. Ни один мужчина не узнает, пока не испытает на собственном опыте, что это такое — почувствовать, как в венах любимой женщины струится твоя, спасительная для нее, кровь.
Профессор внимательно следил за мной.
— Достаточно, — сказал он.
— Как, уже? — удивился я. — У Арта вы взяли гораздо больше.
Baн Хелсинг грустно улыбнулся:
— Он — ее возлюбленный, ее жених. Кроме того, ты должен работать, много работать, помочь и ей, и другим. Так что довольно.
Закончив операцию, профессор занялся Люси, а я пальцами зажал свою вену и прилег на кушетку, ощущая слабость и даже дурноту. Вскоре он наложил мне повязку, а затем послал вниз — выпить стакан вина, но, когда я выходил из комнаты, нагнал меня и прошептал:
— Имей в виду: никому ни слова. И нашему влюбленному тоже, если он вдруг появится. Это может одновременно напугать его и вызвать ревность. Ни того ни другого не нужно. Теперь всё.
Когда я вернулся, Ван Хелсинг внимательно посмотрел на меня и сказал:
— Ну что ж, неплохо. А теперь ступай в ту комнату, полежи на кушетке, отдохни, потом хорошенько позавтракай и приходи ко мне.
Я последовал его мудрым советам. Свою задачу я выполнил, и теперь надо было как можно скорее восстановить силы. Ощущая себя изнуренным — даже не было сил осмыслить происшедшее, — я лег на кушетку и заснул, недоумевая, что же все-таки случилось с Люси, как она могла потерять так много крови — без каких-либо внешних следов. Наверное, я и во сне продолжал думать, и моя первая мысль, когда я проснулся, была об этих крохотных дырочках у нее на горле и об их неровных краях.
Люси спала полдня; выспавшись, она выглядела окрепшей, но все же хуже, чем накануне. Вид ее удовлетворил Ван Хелсинга, и он вышел прогуляться, строго наказав мне не спускать с нее глаз. Я слышал, он спрашивал внизу, как пройти к ближайшему телеграфу.
Люси беззаботно болтала со мной и, казалось, понятия не имела о том, что с ней произошло. Я пытался занять ее и развлечь; потом пришла ее мать — она, по-видимому, не заметила в дочери никакой перемены — и любезно сказала мне:
— Мы так признательны вам, доктор Сьюард, за все, что вы сделали для нас, но, пожалуйста, берегите себя, не переутомляйтесь. Вы очень бледны. Конечно, вам нужна жена, которая ухаживала бы за вами, поддерживала вас. Она просто необходима!
Люси покраснела — не более, чем на мгновение: видимо, ее измученные сосуды не могли дольше выдержать прилив крови к лицу. И тут же последовала реакция: она невероятно побледнела, при этом смотрела на меня умоляющими глазами. Я, улыбнувшись, кивнул ей и приложил палец к губам — со вздохом облегчения она откинулась на подушки.
Baн Хелсинг вернулся часа через два и вскоре сказал мне:
— Теперь — домой, поешь как следует, пей побольше жидкости. Наберись сил. Я останусь здесь ночью и подежурю около юной мисс. За ходом ее болезни должны следить мы — ты и я, другим не нужно ничего знать. У меня есть на то серьезные причины. Пока ни о чем не спрашивай; думай что хочешь, пусть даже самое невероятное. Спокойной ночи!
В прихожей две служанки подошли ко мне и спросили, не могут ли они — вместе или по очереди — подежурить около мисс Люси. Они умоляли позволить им это. Я объяснил им, что дежурить буду либо я, либо доктор Ван Хелсинг, — таково его решение. Тогда они стали жалобно упрашивать меня поговорить с «иностранным джентльменом». Я был тронут их добротой. Не знаю, что двигало ими — сочувствие к моему бледному виду или их преданность Люси, но я уже не впервые наблюдал такие проявления женской доброты. Вернувшись в лечебницу к концу ужина, я сделал обход — все было в порядке — и наконец лег. Засыпаю.
Сегодня после обеда поехал в Хиллингем. Вaн Хелсинг в прекрасном настроении. Люси стало гораздо лучше. Вскоре после моего приезда профессору принесли какой-то большой пакет, присланный из-за границы. Он открыл его с нарочитой торжественностью, там оказалась целая охапка белых цветов.
— Это для вас, мисс Люси, — сказал он.
— Для меня? О, доктор Baн Хелсинг!