Четыре спокойных дня и ночи. Я так окрепла, что едва узнаю́ себя. Мне кажется, будто я пережила долгий кошмар, проснулась — и вижу чу́дное солнце, ощущаю свежий утренний воздух. Смутно припоминается долгое тревожное ожидание, пронизанное страхом; мрак, в котором не было ни малейшей надежды на спасение, способной хоть как-то смягчить ощущение беды, а потом долгие периоды забвения и, наконец, возвращение к жизни — я словно выныриваю из глубин на поверхность. Однако с тех пор, как профессор Ван Хелсинг со мной, все эти кошмары остались позади. Звуки, пугавшие меня до потери сознания, крылья, бьющие по окну, отдаленные голоса, казалось приближавшиеся ко мне, непонятно откуда доносившиеся резкие шумы, побуждавшие меня к чему-то, сама не знаю к чему, — все это прекратилось. Теперь я не боюсь засыпать и не стараюсь бороться со сном. Я полюбила чеснок, и каждый день мне присылают его из Харлема.
Сегодня вечером доктор Ван Хелсинг уезжает — ему нужно на день в Амстердам. Но за мной уже не надо присматривать, я вполне хорошо себя чувствую. Молюсь Богу за маму, за дорогого Артура, за всех наших друзей, которые так добры ко мне! Возможно, я даже не почувствую перемены: вчера ночью профессор, сидя в кресле подле меня, проспал значительную часть времени: дважды проснувшись, я застала его спящим, но не боялась вновь засыпать, несмотря на то что ветви деревьев или летучие мыши — а может быть, что-то еще — яростно бились об оконную раму.
После долгих расспросов, отказов и бесконечного повторения заветных слов: «Пэлл-Мэлл газетт», мне наконец удалось найти смотрителя той части зоопарка, где содержатся волки. Томас Билдер живет в одном из домиков, расположенных на территории, — сразу за вольером для слонов; он как раз садился пить чай, когда я к нему пришел. Томас и его жена — радушные, немолодые, бездетные люди, но если гостеприимство, с которым они меня встретили, обычно для них, то, очевидно, живут они очень хорошо. Смотритель отказался обсуждать, как он выразился, «дела», пока с ужином не будет покончено, — тут мы достигли полного согласия. Когда со стола было убрано, он закурил трубку и сказал:
— А теперь, сэр, поспрошайте меня о чем угодно. Вы уж извиняйте, что не хотел до ужина говорить о делах. Но я и сам сначала даю волкам, шакалам и гиенам почаевничать, а уж потом спрошаю их.
— Спрошаете? Что вы хотите этим сказать? — спросил я, желая разговорить его.
— Бывает, зверей лупят по башке, а бывает — чешут за ухом, это когда джентльмены хотят повыпендриваться перед своими зазнобами. Я-то не прочь огреть зверя палкой и потом не дать ему харчей, но если хочу приголубить его, то, пожалуй, лучше подождать, пока он примет, так сказать, свой херес и кофе. Вы не приметили, — добавил он философски, — что у человека и животных много общего? Вот вы пришли сюда расспросить о моих делах, а я брюзга и мне бы лучше за ваши паршивые полфунта вышвырнуть вас отсюда, лишь бы не отвечать. Особливо после ехидного вопроса, не взять ли у старшо́го разрешение покалякать со мной. Не в обиду — не велел ли я вам убраться к черту?
— Да, велели.
— А когда вы сказали, что пожалуетесь на меня за брань, то будто палкой по голове огрели, но полфунта все уладили. Я не хотел кусаться, просто ждал харчи, а рычанием выражал то же, что волки, львы и тигры. Ну а теперь, когда старушенция впихнула в меня кусок кекса и прополоскала из своего паршивого чайника, а я покуриваю, ради бога, чешите меня за ухом, рычать больше не буду. Валяйте вопросы. Небось, вся-то канитель из-за сбежавшего волка?
— Совершенно верно. Хотел бы услышать ваше мнение. Просто расскажите мне, как это произошло. Кроме того, мне интересно, что вы думаете о причине случившегося и чем, на ваш взгляд, все это кончится.
— Хорошо, босс, история такова. Волк этот — зовут его Берсикер — был одним из трех серых хищников, привезенных из Норвегии торговцу животными Джамраху, у которого мы и купили его четыре года назад. Зверь был славный, послушный — никакого подвоха от него не было. Я опешил, что именно он слинял. Но, видно, волкам можно доверять не больше, чем женщинам.
— Не берите в голову, сэр! — вмешалась жена Томаса и рассмеялась. — Он так давно возится с волками, что, видит бог, сам стал похож на старого волка! Но не опасен.