Никто не отозвался. Боясь разбудить маму, я закрыла дверь. Тут за окном в кустах раздался какой-то вой, вроде бы собачий, однако более низкий и свирепый. Я подошла к окну и пригляделась, но заметила лишь летучую мышь — видимо, она и била крыльями по оконному стеклу. Я снова легла в постель, но решила не спать.
Вскоре открылась дверь — и заглянула мама. Увидев, что я не сплю, она вошла, села подле меня и сказала, пожалуй, еще ласковей и заботливей, чем обычно: «Я беспокоилась за тебя, дорогая, и пришла посмотреть, как ты».
Боясь, что она простудится, я уговорила ее лечь со мною. Она согласилась, но даже не сняла халат, сказав, что побудет со мной недолго и пойдет к себе. Мы лежали обнявшись, и вновь раздалось хлопанье крыльев и стук в оконное стекло. Вздрогнув, мама вскрикнула от испуга: «Что это?»
Я попыталась ее успокоить; наконец мне это удалось, и она лежала тихо: было слышно, как сильно колотится ее больное сердце. Немного погодя в кустарнике вновь послышался вой, потом раздался удар в окно, осколки разбитого стекла посыпались на пол. Штору откинуло ворвавшимся ветром, в оконную дыру просунулась серая голова большого тощего волка. Мама в страхе закричала, попыталась приподняться, судорожно хватаясь за все, что попадалось под руку, в том числе и за венок, который профессор Ван Хелсинг велел мне носить на шее, — и нечаянно сорвала его с меня. Секунду-другую она сидела, указывая на волка, в горле у нее что-то странно и пугающе клокотало, потом она рухнула навзничь, как сраженная молнией, и, падая, ушибла мне лоб — на мгновение у меня закружилась голова. Комната и все вокруг вращалось. Я не спускала глаз с окна, но волк исчез, а через отверстие в разбитом стекле с дуновением ветра ворвались мириады мошек — они кружились, словно пыльный вихрь или столп, который наблюдают путешественники в пустыне во время самума. Я попробовала встать, но не смогла пошевелиться, как будто меня околдовали; кроме того, меня придавило тело бедной мамы — оно уже остывало, потому что ее сердце перестало биться, больше я ничего не помню.
Прежде чем я опомнилась, прошло, казалось, немного времени, но оно было кошмаром, жутким кошмаром. Где-то неподалеку звонил похоронный колокол. По всей округе выли собаки. А в нашем кустарнике, как будто прямо под окном, пел соловей. После перенесенного шока, боли и ужаса я была совершенно разбита, но пение соловья показалось мне голосом умершей мамы, вернувшейся, чтобы утешить меня. Видимо, эти звуки разбудили и служанок — я различила легкий топот их босых ног в коридоре. И позвала их; они вошли и закричали, увидев, что случилось, что придавило меня к кровати. Ветер ворвался в разбитое окно — дверь громко захлопнулась. Мне наконец удалось встать. Девушки приподняли тело моей бедной мамы и, уложив его на кровать, накрыли простыней. Они были так напуганы и взволнованы, что я велела им пойти в столовую и выпить по стакану вина. Дверь на мгновение открылась и снова закрылась, отчего девушки вскрикнули.
Потом они спустились в столовую, а я собрала цветы и положила на грудь моей несчастной мамы. Тут я вспомнила, что говорил мне доктор Ван Хелсинг, но мне не хотелось забирать их. Да и зачем, ведь я решила попросить кого-нибудь из служанок посидеть со мной. Удивившись, что девушки так долго не возвращаются, я позвала их, но ответа не было. Тогда я сама спустилась в столовую…
У меня упало сердце, когда я увидела, что произошло: все четыре беспомощно лежали на полу, тяжело дыша. На столе стоял полупустой графин хереса, от него исходил какой-то странный резкий запах. В следующее мгновение я поняла: пахло лауданумом. Это показалось мне подозрительным; взглянув на буфет, я увидела, что флакон, из которого доктор дает — ох, то есть давал! — маме лекарство, пуст. Что делать? Что же мне делать?
Вернулась в свою комнату, к маме. Не могу ее оставить, служанок кто-то опоил наркотиком — и теперь я одна. Одна с умершей мамой! Из дома выйти не решаюсь — слышу за окном глухое завывание волка. В воздухе полно мошек: они проносятся, кружатся в сквозняке из разбитого окна, вспыхивают тусклые голубые огоньки. Что мне делать? Господи, защити меня от ужаса этой ночи! Спрячу эту бумагу у себя на груди, ее найдут, когда будут прибирать меня к похоронам. Моя бедная мама умерла! Теперь моя очередь. Прощай, дорогой Артур, если я не переживу эту ночь. Да хранит тебя Бог, мой дорогой, и да поможет Он мне!