Понимаю, это дело привычки: для Билдера и его жены волк все равно, что для меня собака. Но зверь оказался мирным и вел себя образцово, как прародитель всех волков с картинок детских сказок — лжедруг Красной Шапочки, который, переодевшись бабушкой, пытался втереться к ней в доверие.
Вся эта сцена представляла собою неописуемую смесь комедии и драмы: свирепый хищник, который вот уже почти сутки держал в страхе весь Лондон и заставлял детей дрожать от ужаса, теперь стоял перед нами, словно кающийся грешник, и его приняли и приласкали, как хищного блудного сына.
Старый Билдер с нежной заботливостью осмотрел его и сказал:
— Ну вот, так и знал: бедный старикан влипнет в историю. Я же говорил! Гляньте-ка, у него вся голова в порезах и осколках. Перемахнул через какой-то вшивый забор. На кой черт люди всобачивают по верху оград битое стекло?! Вот к чему приводит. Идем, Берсикер.
Он отвел волка в клетку и запер там, пожаловав ему огромный кусок мяса, равновеликий габаритам откормленного теленка, а затем пошел в дирекцию доложить обо всем.
Я тоже отправился доложить — в редакцию — и опубликовать этот единственный в сегодняшней прессе материал о чрезвычайном происшествии в зоопарке.
После обеда работал в кабинете: приводил в порядок свои приходно-расходные книги — запустил их из-за других срочных дел и поездок к Люси. Вдруг дверь распахнулась и вбежал Ренфилд с искаженным от гнева лицом. Я опешил — небывалый случай, чтобы больной сам, без сопровождения, явился в кабинет к заведующему лечебницей. Ренфилд сразу же бросился ко мне — в руке он сжимал столовый нож. Понимая, что больной опасен, я постарался держаться так, чтобы нас разделял стол. Однако безумец оказался более ловким и сильным, чем я ожидал, и, прежде чем я успел отреагировать, ухитрился довольно серьезно порезать мне левое запястье. Но ему не удалось ударить меня вновь: я пустил в ход правую руку — и он растянулся на полу. Кровь так сильно хлынула из раненого запястья, что на ковре образовалась лужица.
Видя, что мой приятель более не склонен к атаке, я принялся перевязывать руку, не упуская, однако, из виду распростертую на ковре фигуру. Прибежавшие санитары бросились к нему, и мы увидели, чем он занимается. Меня просто замутило от омерзения: больной лежал на животе и, как собака, слизывал кровь, вытекшую из моей раны. Справиться с ним оказалось нетрудно; к моему удивлению, он совершенно спокойно пошел с санитарами и твердил одно и то же: «Кровь — это жизнь! Кровь — это жизнь!»[59]
Нет, терять кровь мне сейчас нельзя: и так уже отдал достаточно и чувствую себя неважно — видимо, сказывается длительное напряжение, вызванное болезнью Люси с ее ужасными приступами. Я очень устал, нервы на пределе, хочется покоя, покоя, покоя. Хорошо хоть, что Baн Хелсинг не вызвал меня сегодня и я смогу выспаться — иначе просто не выдержу.
Непременно будьте к вечеру в Хиллингеме. Если не сможете дежурить все время, регулярно наведывайтесь, следите, чтобы цветы были на месте, очень важно. Не подведите. Присоединюсь к вам сразу по приезде.
Ближайшим поездом выехал в Лондон. Телеграмма Ван Хелсинга привела меня в смятение. Потеряна целая ночь, а я по горькому опыту знаю, что может произойти за ночь. Конечно, вполне возможно, ничего не случилось. А если
Пишу записку и оставляю ее на виду, чтобы ни у кого не было из-за меня неприятностей. Описываю точно, что случилось ночью. Чувствую, что силы покидают меня, пишу с трудом, но это необходимо, пусть даже умру, не закончив.
Легла спать, как обычно, предварительно проследив, чтобы цветы лежали там, куда велел положить их доктор Ван Хелсинг, и вскоре заснула.
Разбудило меня хорошо знакомое хлопанье крыльев об окно, теперь сразу же узнаю́ его, оно преследует меня с тех пор, как я ходила во сне на утес в Уитби, а Мина спасла меня. Я не испугалась, но, конечно, жаль, что доктора Сьюарда нет в соседней комнате и я не могу позвать его. Профессор Ван Хелсинг обещал, что тот будет. Попыталась заснуть, но не смогла. Тут ко мне вернулась прежняя боязнь погрузиться в сон, и я решила бодрствовать. Но, как назло, очень захотелось спать. Мне стало страшно одной, я открыла дверь и крикнула: «Есть кто-нибудь?»