Люси проснулась к вечеру. Она сразу схватилась за грудь и, к моему удивлению, извлекла из-за корсажа те самые листки, которые Ван Хелсинг давал мне читать. Осторожный профессор вернул их на прежнее место, чтобы, проснувшись, девушка не встревожилась. Увидев Ван Хелсинга и меня, Люси явно обрадовалась. Потом осмотрелась, поняла, где она, вздрогнула и, вскрикнув, закрыла руками бледное лицо. Мы оба догадались: она вспомнила о смерти матери — и постарались успокоить ее, насколько это было в наших силах. Сочувствие немного утешило Люси, но не более — она молчала и тихо, бессильно плакала. Мы сказали ей, что один из нас все время будет рядом с нею, и это вроде бы успокоило ее.
В сумерки она задремала. И тут произошло нечто странное. Во сне она выхватила из-за корсажа листки и разорвала их. Ван Хелсинг подошел и отобрал у нее записи, но она продолжила рвать воображаемую бумагу, потом подняла руки и развела их, как бы разбрасывая клочки. Удивленный Ван Хелсинг нахмурился в раздумье, но ничего не сказал.
Прошлую ночь Люси боялась заснуть, спала беспокойно, часто просыпалась и жаловалась на слабость. Профессор и я дежурили около нее поочередно и ни на минуту не оставляли одну. Куинси Моррис ничего не сказал, но знаю, что он всю ночь бродил вокруг дома — сторожил.
Утром при дневном свете стало видно, насколько Люси ослабела: она едва могла повернуть голову, ела мало, и, казалось, это не прибавляло ей сил. Иногда дремала. Мы с Ван Хелсингом обратили внимание на то, что во сне девушка выглядит иначе — не такой измученной, хотя все равно осунувшейся; дыхание становилось ровнее. Рот приоткрылся и обнажились десны, бледные, отставшие от зубов, которые теперь казались длиннее и острее, чем обычно; когда же Люси не спала, то нежное выражение глаз преображало весь ее облик, но чем больше она становилась похожей на себя прежнюю, тем явственнее проступала на бледном, изможденном лице зловещая печать смерти.
После обеда Люси спросила об Артуре, и мы послали ему телеграмму. Куинси поехал на вокзал встречать его.
Артур появился около шести. Солнце, еще пригревавшее, клонилось к закату, его яркий красноватый свет струился в окно и оживлял бледное лицо Люси. Артур очень разволновался, увидев ее; никто из нас не мог произнести ни слова.
За то время, пока мы были у Люси, периоды сна или коматозного состояния у нее участились, и все реже удавалось поговорить с нею. И все-таки присутствие Артура подбодрило Люси, она немного оживилась, разговаривала с ним чуть повеселее, чем с нами. Он, тоже собравшись с духом, старался вселить в нее надежду — в общем, каждый вносил свою лепту.
Записываю свои наблюдения на фонографе Люси. Артур и Ван Хелсинг дежурят у ее постели. Я должен сменить их через пятнадцать минут. До шести они отдохнут. Боюсь, завтра наши дежурства закончатся, потрясение было слишком сильным. Бедное дитя не выкарабкается. Да поможет нам Бог!
Дорогая моя Люси!
Кажется, я
Я заплакала, дорогая Люси, когда Джонатан и старик пожали друг другу руки. Это был очень, очень счастливый вечер.
И вот мы теперь живем в этом чудесном старом доме. Из моей спальни и гостиной я вижу большие вязы с черными стволами на фоне желтого камня старого собора, слышу, как весь день напролет трещат и пищат, гомонят и сплетничают грачи. Не нужно объяснять тебе, как я занята устройством дома и хозяйства. Джонатан и мистер Хокинс работают целыми днями. Джонатан теперь компаньон, и мистер Хокинс хочет посвятить его во все дела своих клиентов.
Как поживает твоя милая матушка? Очень хотелось бы на денек-другой приехать в Лондон повидать вас, дорогая, но пока не решаюсь — слишком много дел, да и за Джонатаном еще нужен уход. Он начинает потихоньку набирать вес — долгая болезнь его очень истощила. До сих пор он иногда просыпается, весь дрожа, и мне с трудом удается успокоить его. Но, слава богу, такие срывы случаются все реже и реже, а со временем, надеюсь, и вовсе прекратятся. Таковы мои новости. А что слышно у тебя?