Когда и где состоится свадьба? Кто будет вас венчать? Какое у тебя подвенечное платье? Будет ли свадьба многолюдной или в кругу самых близких? Напиши мне об этом, дорогая. Напиши мне обо всем — все, связанное с тобой, интересно и дорого мне. Джонатан просит передать тебе «свое почтение», но думаю, что младший партнер солидной фирмы «Хокинс и Гаркер» мог бы высказаться и посердечнее, а поскольку и ты, и он любите меня, а я люблю тебя во всех временах и наклонениях этого глагола, то посылаю тебе его «теплый дружеский привет». До свидания, моя дорогая Люси. Да благословит тебя Бог.
Твоя
Дорогой сэр!
Согласно Вашему пожеланию, посылаю отчет обо всех порученных мне делах.
…Что касается больного Ренфилда, о нем стоит сказать особо. У него был новый припадок, который мог плохо кончиться, но, к счастью, все обошлось. Сегодня пополудни к соседнему пустому дому, куда, как вы помните, дважды убегал больной, подъехала повозка, а в ней двое мужчин. Они остановились у наших ворот, чтобы спросить сторожа, как им попасть в тот дом; они явно не были местными. Я курил у окна кабинета после обеда и видел, как один из них приближается к дому. Когда он проходил мимо окна палаты Ренфилда, тот начал бранить и обзывать его самыми непристойными словами. Человек этот, вполне приличного вида, удостоил его лишь одной репликой:
— Да заткнись ты, трещотка поганая.
А Ренфилд в ответ обвинил его в ограблении и покушении на его, Ренфилда, жизнь и стал кричать, что не позволит ему самоуправствовать. Я открыл окно и сделал этому человеку знак не обращать внимания; он огляделся, видимо желая понять, куда попал, и сказал:
— Боже сохрани, сэр, да наплевать мне, что там кричат из какого-то задрипанного дурдома. Только жаль вас всех и вашего босса, живущих под одной крышей с таким зверюгой.
Потом он довольно любезно спросил меня о том, как въехать на территорию дома, и я показал ему ворота. Он ушел, а вслед ему сыпались угрозы, проклятия и грубая брань нашего больного. Я спустился выяснить причину его гнева: все-таки обычно Ренфилд ведет себя пристойно, за исключением приступов буйства. К моему удивлению, я застал его совершенно спокойным и даже веселым. В ответ на мои попытки навести его на разговор об этом инциденте он кротко, с недоумением стал спрашивать, что я имею в виду, тем самым пытаясь убедить меня в своем полнейшем беспамятстве.
К сожалению, это была лишь уловка с его стороны — не прошло и получаса, как он вновь напомнил о себе. На этот раз он разбил окно в своей палате и, выскочив наружу, помчался по аллее. Я крикнул санитарам, чтобы они следовали за мной, и побежал за Ренфилдом, опасаясь, что он задумал недоброе. Мои опасения подтвердились, когда я увидел на дороге ту же повозку, но уже груженную большими деревянными ящиками. Раскрасневшиеся грузчики вытирали вспотевшие от тяжелой работы лица. Прежде чем мне удалось настигнуть нашего больного, тот бросился к ним, вытащил одного из них из повозки и принялся бить головой о землю. Если бы я не вмешался вовремя, Ренфилд наверняка бы убил несчастного. Второй грузчик спрыгнул с повозки и ударил Ренфилда по голове тяжелым кнутовищем. Удар был мощный, но наш сумасшедший как будто ничего не почувствовал. Он бился с нами троими, раскидывая нас, как котят. А вы же знаете, я не из легковесов; да и те двое тоже крепкие парни. Ренфилд дрался молча, но, когда наша взяла и санитары начали надевать на него смирительную рубашку, он закричал:
— Я расстрою их гнусные планы! У них нет права грабить меня! Постепенно убивать меня! Я буду защищать своего Господина и Хозяина!
И прочий бред. С большим трудом его вернули в лечебницу и водворили в обитую войлоком палату. Один из служителей, Харди, сломал себе в драке палец, но я наложил ему тугую повязку, и теперь все будет в порядке.
Грузчики сначала громко требовали возмещения ущерба и грозили наслать на нас все кары закона. Но их угрозы сопровождала некоторая неловкость оттого, что они потерпели поражение в стычке с убогим сумасшедшим. Они говорили, что если б не выложились при погрузке тяжелых ящиков, то разделались бы с ним в два счета. В качестве другой причины поражения они упоминали, что у них пересохло в горле из-за пыльной работы, а утолить жажду негде из-за достойной порицания удаленности от соответствующих общественных заведений.