— Хочешь ли ты сказать, друг мой Джон, что до сих пор не догадываешься, отчего умерла Люси, даже после того, что увидел своими глазами, не говоря уж о моих намеках?
— От нервного истощения, сопровождавшегося большой потерей крови.
— А отчего произошла потеря крови, ты знаешь?
Я покачал головой. Baн Хелсинг подошел ко мне и сел рядом.
— Ты умный человек, друг мой Джон, и здраво рассуждаешь, но ты загоняешь себя в рамки общепринятых представлений. Ты не позволяешь себе видеть и слышать все, что выходит за пределы обыденной жизни. Ведь те явления, которые тебе непонятны, для тебя не существуют, однако их немало. И ты не веришь, что есть люди, способные видеть то, чего не видят другие? Но с древности и до сих пор есть многое, что недоступно восприятию людей, уверенных, что уж они-то всё знают, — во всяком случае, думают, что знают, хотя знают они лишь то, что услышали от других. Да и наша наука страдает тем же недостатком: она стремится все объяснить, а если что-то не поддается объяснению, то тут же заявляет: «А что тут объяснять?» Мы ежедневно наблюдаем, как возникают новые идеи. То есть их считают новыми, но на самом деле они стары как мир, однако, как оперные примадонны, хотят казаться молодыми. Думаю, ты не веришь в телесный перенос? Не веришь? А в материализацию? Нет? А в астральное тело? Тоже нет? А в чтение мыслей? Нет? А в гипноз?
— В гипноз верю. Шарко[71] убедительно доказал, что это не химера.
Профессор улыбнулся и продолжал:
— А, так значит, в гипноз веришь? И разумеется, ты постиг природу его воздействия. Да? И наверное, понимаешь, как работает метод великого Шарко, — увы, его уже нет в живых, — вот кто проникал в самую душу пациента, которого исцелял. Или всё же нет? Тогда, друг мой Джон, следует ли из этого, что ты просто довольствуешься фактами и не ищешь им объяснения? Тоже нет? Тогда скажи — мне как исследователю мозга это даже любопытно, — как же ты, признавая гипноз, отрицаешь чтение мыслей? Позволь, мой друг, обратить твое внимание: ныне сделаны такие открытия в области электричества, что их сочли бы проделками дьявола даже его первооткрыватели, хотя их самих в не столь отдаленном прошлом тоже сожгли бы, как колдунов. Жизнь всегда полна тайн. Почему Мафусаил прожил девятьсот лет[72], старый Парр — сто шестьдесят девять[73], а бедной Люси, в венах которой струилась кровь четырех человек, не хватило одного дня? Ведь, проживи она еще один день — мы бы спасли ее. А знаешь ли ты тайну жизни и смерти? Можешь ли с позиций сравнительной анатомии объяснить, отчего в некоторых людях так много от животных, а в других — нет? Можешь ли сказать мне, почему маленькие пауки, как правило, умирают рано, но вот нашелся один большой паук, который несколько веков прожил под куполом старой испанской церкви и вырос до таких размеров, что спустился вниз и смог вылакать все масло из церковных лампад? Известно ли тебе, что в пампасах, а может быть, и еще где-нибудь, живут летучие мыши, которые прилетают ночью и прокусывают вены у рогатого скота и лошадей и высасывают из них всю кровь? Или что на некоторых островах западных морей обитают такие летучие мыши, которые целыми днями висят на деревьях, как огромные орехи или стручки, а ночью набрасываются на матросов, из-за духоты спящих на палубе, и утром этих несчастных находят мертвыми и бледными, как мисс Люси?
— Боже милостивый, профессор! — Я так и подскочил. — Вы хотите сказать, что Люси была укушена такой летучей мышью и это возможно здесь, в Лондоне, в XIX веке?
Он прервал меня движением руки и продолжал:
— А можешь ли ты объяснить мне, почему черепаха живет дольше, чем несколько поколений людей, слон переживает целые династии, а для попугая смертельны не укусы кошки или собаки, а другие недуги? Скажи мне, почему во все времена и повсюду верили в то, что некоторые люди при благоприятных обстоятельствах могут жить вечно? Известно — и наука подтверждает этот факт, — что в скалах на протяжении нескольких тысячелетий были замурованы живые жабы, так они и жили, запертые в узких расщелинах с первобытных времен. Можешь ли ты объяснить мне, как это индийский факир по своей воле умирает, его хоронят, на его могиле сеют пшеницу, она прорастает, созревает, люди собирают урожай, потом снова сеют, снова она созревает, и ее жнут — и лишь тогда раскапывают могилу, и факир встает живой как ни в чем не бывало?
Тут я перебил его, совершенно ошеломленный перечислением необычных явлений природы и невероятных возможностей человека, — для моего воображения это было слишком. Мне показалось, что Baн Хелсинг подводит меня к некоему выводу, как когда-то в дни моей учебы в Амстердаме, но тогда он говорил яснее, конкретней, и было понятно, к чему он клонит, теперь же я не улавливал его мысли и поэтому попросил: