— Среди совершенно безвредных, — заметил он, — могли оказаться хищные экземпляры из южных стран. Вероятно, какой-нибудь моряк привез такую мышку домой, а она улетела или же какая-нибудь экзотическая особь из семейства вампировых вырвалась из зоопарка. Такое, знаете ли, бывает. Дней десять назад оттуда сбежал волк и бродил, кажется, по нашей округе. Потом целую неделю дети в Хит и окрестностях играли только в Красную Шапочку, пока не началась паника с этой «феей» и все с восторгом переключились на нее. Даже этот бедный крошка, проснувшись, спросил сиделку, нельзя ли ему уйти. А когда та поинтересовалась куда, объяснил, что хотел бы поиграть с «феей».
— Надеюсь, — сказал Ван Хелсинг, — после выписки вы предупредите родителей ребенка, чтобы за ним строго следили. Все фантазии и прогулки очень опасны, еще одна такая ночь может обернуться уже роковыми последствиями. Надеюсь, он пробудет здесь еще хоть несколько дней?
— Конечно, по крайней мере неделю или даже дольше, пока ранка не заживет.
Мы вышли из больницы позже, чем рассчитывали. Солнце уже село.
— Спешить нам некуда, — заметил Ван Хелсинг, увидев, что стемнело. — Мы можем не спешить, хотя время пролетело быстрее, чем я думал. Пожалуй, зайдем куда-нибудь поесть, а затем двинемся дальше.
Мы поужинали в «Замке Джека Строу» в веселом и шумном окружении велосипедистов и других посетителей. Около десяти мы вышли из паба. Было очень темно, фонари попадались редко, и, когда мы отходили от них, мрак казался еще гуще. Профессор, видимо, заранее наметил дорогу и шагал уверенно, я же совершенно не ориентировался. Людей по пути попадалось все меньше и меньше: мы даже несколько удивились, встретив конный полицейский патруль, объезжавший участок.
Наконец дошли до кладбищенской стены и не без труда перелезли через нее. В темноте кладбище казалось настоящим лабиринтом. Наконец мы нашли фамильный склеп Вестенра. Профессор открыл ключом скрипучую дверь. Потом, видимо неосознанно, чуть отступив, любезно пропустил меня вперед. В такой изысканной вежливости, проявленной в столь жуткой обстановке, крылась некая ирония. Мой спутник тотчас последовал за мной, осторожно прикрыв за собой дверь, предварительно убедившись, что замо́к не пружинный и она не захлопнется. В противном случае мы оказались бы в незавидном положении. Порывшись в сумке, профессор достал из нее спички, огарок свечи и зажег ее. Даже при свете дня, во время похорон, в склепе — хотя и украшенном свежими цветами — было сумрачно и жутковато, теперь же, ночью, по прошествии нескольких суток, при слабом мерцании свечи он производил поистине ужасное и отталкивающее впечатление: цветы увяли и поникли, их белые лепестки стали ржавыми, а стебли — коричневыми; зато пауки и жуки чувствовали себя здесь как дома. Свет свечи тускло отражался от обесцветившегося со временем камня, от пропитавшейся пылью извести, от ржавого, отсыревшего железа, от позеленевшей меди, от потемневших серебряных табличек с надписями. Все это навевало мысль о скоротечности жизни и бренности всего сущего.
Ван Хелсинг действовал методично — освещал свечой надписи на надгробиях, оставляя на них белые, мгновенно застывавшие пятна стеарина, и наконец нашел гроб Люси.
Снова порывшись в сумке, он извлек отвертку.
— Что вы собираетесь делать? — спросил я.
— Открою гроб — и ты сможешь убедиться.
Он выкрутил винты и снял крышку, под которой оказался еще свинцовый гроб. Это было уже выше моих сил: просто оскорбление покойной, как если бы ее живую раздевали во сне. Я невольно схватил профессора за руку, пытаясь остановить его. Но он лишь возразил:
— Сейчас сам увидишь.
И, вновь порывшись в сумке, достал оттуда крошечную ножовку. Резким ударом, заставившим меня вздрогнуть, он пробил отверткой небольшое отверстие в свинце, достаточное, чтобы в него вставить пилу. Я невольно отступил к двери, ожидая обычного запаха от пролежавшего неделю тела: мы, врачи, знаем, чего следует опасаться, и привыкли к таким вещам. Но профессор и не думал останавливаться: пропилил пару футов вдоль одного края гроба, затем проделал то же самое с другой стороны, отогнул надпиленный угол и, освещая свечой отверстие, подозвал меня.
Я подошел и остолбенел: гроб был пуст!
Я стоял как громом пораженный, Ван Хелсинг же оставался невозмутим. Теперь он почувствовал себя еще более уверенным в своей правоте, и это приободрило его.
— Ну как, дружище Джон, убедился?
А у меня возникло непреодолимое желание возразить ему, оспорить его правоту:
— Я убедился, но лишь в том, что в гробу нет тела Люси… а это свидетельствует только об одном.
— О чем же именно, друг Джон?
— О том, что его там нет.
— Ну, положим, в логике тебе не откажешь, — сказал Ван Хелсинг. — Так и есть. Но как ты объяснишь его отсутствие?
— Возможно, его украли, — предположил я. — Может быть, кто-нибудь из могильщиков?
Я почувствовал, что сморозил глупость, но больше ничего не мог придумать. Профессор устало вздохнул:
— Ну что ж, значит, нужны еще доказательства… Пойдем со мной.