— Профессор, позвольте мне снова стать вашим послушным учеником. Скажите мне ваш основной тезис, и тогда я смогу проследить за ходом ваших рассуждений. Пока же мысль моя, как у безумца, скачет с одного на другое, и я чувствую себя как заблудившийся путник, — словно бреду в тумане по болоту, перескакивая с кочки на кочку в надежде выбраться, но куда бреду, сам не знаю.
— Хороший образ, — заметил он. — Ну что ж, вот мой основной тезис: хочу, чтобы ты поверил.
— Во что?
— В то, во что ты не веришь. Приведу пример. Мне довелось от одного американца услышать такое определение веры: «Вера — это способность, позволяющая нам принимать то, что нашему разуму представляется невероятным»[74]. В одном я с ним согласен: он имел в виду, что следует шире смотреть на жизнь, не допускать, чтобы крупица истины препятствовала движению истины в целом, как маленькая скала препятствует движению поезда. Сначала мы постигаем крупицу истины. Прекрасно! Мы лелеем и ценим ее, но нельзя принимать ее за истину в последней инстанции.
— Значит, вы опасаетесь, что мои предшествующие убеждения и опыт мешают мне понять некоторые необычные явления? Я вас правильно понял?
— Да, не зря все-таки ты мой любимый ученик. Учеба идет тебе на пользу. Пожелав понять, ты уже сделал первый шаг к открытию. Значит, думаешь, ранки на шее у детей того же происхождения, что и у мисс Люси?
— Мне так кажется.
— Но ты ошибаешься. — Он даже встал, говоря это. — О, если бы это было так! Но увы! Все хуже, гораздо, гораздо хуже.
— Ради бога, профессор, что вы хотите сказать?! — воскликнул я.
Всем свои видом выражая отчаяние, Ван Хелсинг опустился в кресло. Он облокотился о стол, закрыл лицо руками и произнес:
— Эти ранки им нанесла мисс Люси.
У меня в глазах потемнело от негодования — такое чувство, будто он при мне дал пощечину живой Люси. Стукнув кулаком по столу, я вскочил.
— Профессор Ван Хелсинг, вы что, с ума сошли?
Он поднял голову и взглянул на меня — лицо его было грустным и добрым, это сразу остудило мой пыл.
— Если бы! Уж лучше сумасшествие, чем такая реальность. О мой друг, подумай, почему я так долго ходил вокруг да около и не решался тебе признаться? Неужели потому, что ненавижу или ненавидел тебя всю жизнь? Неужели потому, что хотел причинить тебе боль? А может, я решил хоть и поздновато, но отомстить тебе за то, что ты спас мне когда-то жизнь, уберег от ужасной смерти? Конечно нет!
— Простите меня, — сказал я.
— Мой друг, — продолжал Ван Хелсинг, — просто я как мог старался смягчить удар — ведь я же знаю, что ты любил эту милую девушку. Хотя, допускаю, ты и сейчас мне не веришь. Трудно сразу принять даже абстрактную истину, если ты всю жизнь ее отрицал, а уж принять столь печальную конкретную истину, да еще касающуюся мисс Люси, еще труднее. Сегодня ночью хочу проверить, прав ли я. Рискнешь пойти со мной?
Я был в нерешительности. Никому не хочется подвергать сомнению то, во что веришь, исключение лишь Байрон, когда речь идет о ревности:
Заметив мои колебания, профессор добавил:
— Моя логика проста; на сей раз это уже не логика безумца, прыгающего в тумане по болоту с кочки на кочку. Если моя догадка не подтвердится, мы вздохнем с облегчением; во всяком случае, проверка никак не повредит. А если подтвердится! Да, это будет ужасно, но, возможно, в само́м этом ужасе есть и надежда на спасение. И вот мой план: во-первых, немедленно навестим в больнице того ребенка. В газете написано, что он в Северном госпитале, а там работает доктор Винсент — мой и, думаю, твой друг со времен учебы в Амстердаме. Если он не пустит друзей, то пустит ученых — взглянуть на больного. Скажем, что нас интересует этот случай исключительно с научной точки зрения. А потом…
— «А потом»?
Он вытащил из кармана ключ и показал мне.
— А потом мы с тобой проведем ночь на кладбище, где похоронена Люси. Это ключ от ее склепа. Я взял его у агента похоронного бюро, чтобы передать Артуру.
У меня защемило сердце от недобрых предчувствий — нас ожидало что-то ужасное. Но делать было нечего, я собрался с духом и сказал, что нам лучше поторопиться, наступает вечер.
Ребенок уже отоспался, поел и чувствовал себя хорошо. Доктор Винсент, сняв повязку с его шеи, показал нам ранки. Их тождественность ранкам Люси не вызывала сомнения. Они были лишь поменьше, а края посвежее. Мы спросили Винсента о том, как он их объясняет. По его мнению, это был укус какого-то животного — возможно, крысы, но, скорее всего, одной из тех летучих мышей, которых полно в холмистой северной части Лондона.