Ван Хелсинг вернул крышку на место, собрал все свои вещи в сумку и, задув свечу, положил ее туда же. Мы вышли из склепа. Заперев дверь, он протянул мне ключ:
— Возьмешь? Тогда у тебя будет меньше сомнений.
Я засмеялся — признаюсь, мой смех был невеселым — и отмахнулся:
— Ключ — это ерунда, ведь могут быть дубликаты, да и открыть такой замо́к пара пустяков.
Профессор не стал возражать, сунул ключ в карман и велел мне караулить на одной стороне кладбища, сам же пошел в другой его конец. Я устроился за стволом тиса и видел, как его темная фигура движется среди памятников и деревьев; потом потерял его из виду.
Ожидание было тоскливым. Я слышал, как вдалеке часы пробили полночь, потом час, два… Я продрог, нервничал, сердился на профессора за то, что он втянул меня в эту историю, ругал себя за то, что согласился. И так замерз, так хотел спать, что начал терять бдительность, но, боясь подвести профессора, боролся со сном.
Ситуация была пренеприятная, нелепая и невыносимо тягостная…
Вдруг, обернувшись, я увидел, как между двумя темными тисами в самой удаленной от могилы части кладбища мелькнул какой-то белый силуэт, и тут же к нему устремилась темная фигура с той стороны кладбища, где находился профессор. Я тоже поспешил к призрачному силуэту, но по дороге пришлось обходить памятники и склепы, а несколько раз я чуть не упал, споткнувшись о могилы. Было еще темно, но где-то пропел ранний петух. Невдалеке за редкими кустами можжевельника, посаженного вдоль дорожки к церкви, вновь появился смутный белый силуэт, он двигался к склепу, окруженному деревьями. И из-за них я не разглядел, куда он скрылся. Тут мне послышался шорох в той части кладбища, где я впервые заметил белый силуэт. Я кинулся туда — и обнаружил профессора с маленьким ребенком на руках. Увидев меня, Ван Хелсинг показал на него:
— Ну как, теперь убедился?
— Нет, — ответил я довольно резко.
— Разве ты не видишь ребенка?
— Вижу, но кто принес его сюда? У него что, есть ранки?
— Сейчас посмотрим, — сказал профессор.
Мы поспешили покинуть кладбище. Ван Хелсинг нес на руках спящее дитя.
Неподалеку от кладбища, в какой-то рощице, мы остановились и при свете спички осмотрели малыша: на его шее не было ни царапин, ни ранок.
— Ну, и кто прав? — торжествующе спросил я.
— Мы пришли как раз вовремя, — ответил с явным удовлетворением профессор.
Надо было решить, что делать с ребенком, и мы стали совещаться. Если заявиться с ним в полицейский участок, придется дать отчет о наших ночных похождениях или, по крайней мере, о том, как мы нашли ребенка. Поэтому мы решили отнести его в Хит, дождаться приближения полицейского и оставить кроху где-нибудь на видном месте, чтобы полицейский его непременно нашел, самим же как можно быстрее отправиться по домам.
Наш план удался. На входе в Хэмпстед-Хит мы, заслышав тяжелые шаги полицейского, положили малыша на дорожку. Дежурный полисмен шел, освещая путь фонарем, потом мы услышали, как он ахнул от удивления, увидев дитя. Тогда мы тихонько удалились, очень удачно около паба «Испанцы» наняли кэб и поехали домой.
Не могу заснуть, вот и решил все описать. Но, конечно, нужно поспать хоть несколько часов — в полдень за мной зайдет Ван Хелсинг. Он хочет, чтобы мы предприняли еще одну вылазку.
Возможность повторить наш опыт представилась лишь в два часа дня. Закончились чьи-то похороны, начавшиеся в полдень, медленно удалились последние участники траурной церемонии. Спрятавшись в зарослях ольхи, мы видели, как церковный сторож запер за собой ворота. Итак, до утра нас здесь никто не потревожит; впрочем, по словам профессора, нам требовалось не более часа. И вновь я ощутил ужас реальности, по своей фантастичности превосходящей любую фантазию; а тут еще гнетущее сознание того, что мы рискуем предстать перед судом как осквернители могилы. Кроме того, мне казалось, что наш новый приход на кладбище лишен смысла. Просто кощунственно вскрывать свинцовый гроб, чтобы убедиться: женщина, умершая неделю назад, действительно мертва, и уж совсем верх глупости — вскрывать его вновь, когда мы собственными глазами видели, что гроб пуст. Я пожал плечами, но не стал возражать Ван Хелсингу — раз у него свой план действий, он и слушать не будет никаких увещеваний.
Открыв склеп ключом, профессор вновь любезно пропустил меня вперед. Внутри было не так мрачно, как прошлой ночью, но и при свете солнца от холодных стен веяло промозглой сыростью, запущенностью и тоской. Ван Хелсинг подошел к гробу Люси, я последовал за ним. Он наклонился и потянул на себя отпиленную накануне часть свинцового верха — тут изумление и страх пронзили меня. Девушка лежала в гробу! И выглядела точно так же, как накануне похорон! Пожалуй, она казалась даже еще более ослепительно прекрасной, если можно так выразиться. Я не мог поверить, что она мертва. Пунцовые, ярче прежнего, губы, на щеках — нежный румянец.
— Это что, какой-то трюк? — прошептал я.